Михаил Михайлович упаковал инструмент, все готово, можно спускаться на стоянку, но не положено уходить с пункта, не оповестив гелиотропистов об окончании работы.

-- Ты, Миша, с Ниной спускайся, а я останусь. Свет у Трофима горит, значит, кто-то есть на гольце. Как примут сигнал, так и я приду. Оставьте мне свои фуфайки.

Я один на этой высоте, под звездным небом. Глаза с трудом различают силуэты уснувших гор. И среди них, на самой далекой -- Саге, сиротливо мерцает огонек фонаря. Я не свожу с него глаз. Сигналю долго, пока не устает рука. А потом впадаю в раздумье. Что это значит? Трофим, при всех обстоятельствах, не мог проспать Разве, узнав, что Нина тут, оставил за себя Фильку, а сам ушел? А Филька уснул без привычки. Ну что ж, посигналю еще, проснется же он, окаянный, не век же будет спать. И я продолжаю сигналить.

Усталость настойчиво напоминает о себе. Мысли о молнии над Сагой все больше беспокоят меня. Нет, Трофим не мог уйти с пункта -- это не в его натуре. Уснул и он.

Жуткий холод. Я еще сигналю, жду ответа Видимо, придется задержаться до утра Невесело одному ночью над пропастью, рядом со звездами. Начинаю мерзнуть. Гашу свет, разуваюсь, натягиваю рукава телогрейки Михайла Михайловича на ноги, закутываю их в полы, а телогрейку Нины кладу под бок. Все время дрожу. В полузабытьи вижу темную синеву неба, силуэты гор и огонек на далеком гольце.

Не знаю, что разбудило меня. Открываю глаза. Из туманной мглы, прикрывшей горы, поднимаются конусы вершин, освещенные солнцем. Туман бугрист, неподвижен, точно зимняя тундра после пурги. Я хватаю бинокль, навожу его на Сагу.

На пункте свет, но очень слабый. Видимо, питание уже иссякает. Неужели оба спят? Не может быть! Усиливаю свет в своем фонаре, начинаю энергично сигналить Никакого ответа. Теперь ясно, Трофима там нет. Ругаю Фильку. Окаянный, уснул на дежурстве!

Что же делать? До пункта по прямой километров сорок будет. Кричи, свисти, стреляй, все равно не услышит. Придется ждать, когда он проснется. А пока что надо сигналить и сигналить.

Глаза слепит низкое солнце. Устанавливаю гелиотроп. Не знаю, какое наказание придумать Фильке?

Вижу, из ущелья, по которому мы шли сюда, черными клубами поднимается дым -- горит тайга. Пожар одновременно вспыхнул и где-то за Маей, в створе на голец Сага. Это вечерняя гроза разбросала огонь.

-- Ты все еще сигналишь? -- слышу снизу голос Михаила Михайловича.

-- Как видишь. Чертов Филька уснул!

-- Фонарь у него горит?

-- Чуть-чуть. Надо поставить инструмент, посмотреть, что там делается, в бинокль плохо видно.

Мы быстро распаковываем ящик, устанавливаем на туре теодолит. В трубу я вижу силуэт пирамиды, с крошечной световой точкой в средине, а ниже, у скального прилавка, палатку. Больше ничего нельзя рассмотреть.

-- А ведь мы видим не палатку, а какой-то лоскут, -- и Михаил Михайлович поворачивается ко мне, -- что бы это значило?

Я снова припадаю к окуляру, смотрю.

-- Ты прав -- это не палатка. Не случилась ли какая беда?

И вдруг точно в яви вижу, как из глубины расколовшейся тучи молния жалит вершину Сага. Только теперь вспоминаю, что Филька никогда не был гелиотропистом, не знает правил подачи света и что Трофим при любых обстоятельствах не мог оставить его на пункте.

-- Неужели гроза?.. -- обращаюсь я к Михаилу Михайловичу.

Он сдвинул плечи.

-- Прежде всего, ни слова Нине, -- говорю я. -- Она не должна ни о чем догадываться. И второе: если не погасят свет, нам надо немедленно идти на Сагу.

-- Подайте руку! -- слышится из-за скалы звонкий голос Нины.

С ней рабочий.

Я помогаю ей взобраться на пирамиду. Нина не может отдышаться, не может насладиться горами, облитыми утренним солнцем, довольная, точно перед нею открывается вход в мир, где сбываются человеческие желания.

-- Трофим уже ушел с пункта? -- спрашивает она.

-- Давно. Теперь уж он на Мае.

Мы с Михаилом Михайловичем молча упаковываем инструмент, пристраиваем к большому ящику носилки, собираем остальное имущество. Я не могу привести в порядок свои мысли. Черт знает что лезет в голову!

-- Вижу палатку, а вы сказали, давно ушел, -- говорит Нина, примостившись с биноклем у перила.

-- Видимо, задержался.

-- Почему?

-- Вот уж не могу сказать.

-- Странно... Работу закончили еще ночью, чего же он задерживается? Может, заболел или что случилось? -- говорит она, и с ее раскрасневшегося лица вмиг слетает беспечность.

-- Зря, Нина, волнуешься. Ничего не случилось Вероятно, какая-то доделка осталась на пункте, -- убеждаю я ее, а сам досадую: как неосторожно мы поступили, не убрав бинокль.

-- Давайте установим гелиотроп, выясним, в чем дело, -- настаивает она.

-- Трофима может и не быть на пункте, будем сигналить весь день и без толку.

-- Вы что-то скрываете от меня. Я не уйду, останусь с биноклем здесь, пока Трофим не снимет палатку, -- говорит она твердо, тоном созревшего решения.

Мы теряемся. Не знаем, как успокоить ее, увести с вершины.

Я последний раз смотрю в бинокль на Сагу -- свет все еще горит, но уже совсем слабо. Теперь мы должны спешить к Трофиму.

Неожиданно ветер выносит из ущелья едкий дым лесного пожара -- уже подбирающегося к верхнему краю растительности. Из-за ближнего гребня вырываются бешеные языки пламени вместе со столбами дыма и удушливым газом. Потемневшее пространство, как при солнечном затмении, быстро заполняется смрадом.

-- Бежим! Иначе огонь отрежет нас! -- кричу я, точно рядом смертельная опасность.

Слово "бежим" действует на всех магически. Мы с Михаилом Михайловичем впрягаемся в носилки с инструментом, рабочий накидывает на плечо рюкзак с мелочью, хватает ящик с трубою, бросается следом за нами, вниз.

Под ногами гремит россыпь.

Спешим. На крутых местах сползаем где как можно: на спине, боком, оберегая инструмент от ударов и все время поглядывая вверх -- там осталась Нина. На нее не подействовала психическая атака.

-- Надо подождать, -- предлагаю я, и мы усаживаемся на камнях.

-- Она догадалась, что на Саге что-то случилось, и теперь, конечно, от нас не отстанет, -- говорит Михаил Михайлович, поглядывая на вершину.

-- Придется брать с собою. Ты поговори с ней, придумай что-нибудь, почему мы туда идем.

Сидим с полчаса. Я уже хотел вернуться, как из-за скалы показывается Нина. Она быстро спускается по россыпи, торопится. Вся захвачена тревогой. Нижняя губа прикушена, на щеках пятна. Подойдя к нам, она бесцельно трогает рукою волосы, хочет что-то сказать, но удушье перехватывает горло. Беспомощно опускается она на камень, роняет голову на сложенные ладони.

-- Нина, неужели ты думаешь, с Трофимом что-то случилось? Глупость, выбрось из головы эту чепуху. Мало ли что могло задержать его, так уж и плакать, -- говорит Михаил Михайлович, подсаживаясь к ней и дружески обнимая ее. -- У меня есть предложение: сейчас все трое отправимся к Трофиму. Работы у нас закончены, и мы можем позволить себе такую роскошь.

Нина отнимает руки от мокрого лица: кивает утвердительно головой и доверчиво смотрит на Михаила Михайловича.

-- Давайте поторопимся, -- обрадованно говорит он, и мы спускаемся к стоянке.

Небо густо залохматилось багровыми тучами. В отдалении гремит гром. Крупные капли дождя звонко падают на камни. Пока я собираю котомки, Михаил Михайлович дает последние распоряжения своему помощнику и Улукиткану. Они переждут здесь пожар, свернут лагерь и с инструментом, с имуществом спустятся на Маю.

-- Куда идете, там пожар, -- протестует Улукиткан.

-- Может пройдем, ждать неохота, -- отвечаю я как можно спокойнее.

-- Сумасшедший, разве не знаешь -- огонь слишком опасный, сгоришь. Не ходи! -- серьезно беспокоится старик.

-- Если не пройдем, вернемся, -- успокаиваю я проводника.

Улукиткан не понимает, что за спешка, провожает нас до крутого спуска. Я отстаю и, прощаясь, говорю ему тихо: