Возня детей и щебет клетки старой.

Вот герцога окно: в его сверканье

Я вижу яд улиток и кругом

Самшит, на солнце спящий. А потом...

Красиво как! Давай хранить молчанье.

Бульвар, где ни торговли, ни движенья,

Беззвучный, весь комедия и драма,

Собранье сцен, иных и тех же самых,

Тобою восхищаюсь я в молчанье.

Альмея ли она? В голубизне начальной

Цветком увядшим не осыпется ль печально

Перед безмерностью пространства, в чьем сверканье

Таится города расцветшего дыханье?

Красиво как! О да, красиво... Но ведь это

Для песни надо, что Корсарами пропета,

И чтобы верили еще ночные маски

В прозрачность волн морских, в их праздничные пляски.

Июль 1872

Голод мой, Анна, Анна,

Мчит на осле неустанно.

Уж если что я приемлю,

Так это лишь камни и землю.

Динь-динь-динь, есть будем скалы,

Воздух, уголь, металлы.

Голод, кружись! Приходи,

Голод великий! И на поля приведи

Яд повилики. Ешьте

Битых булыжников горы,

Старые камни собора,

Серых долин валуны

Ешьте в голодную пору.

Голод мой - воздух черный,

Синь, что рвется на части,

Все это -- рези в желудке,

Это -- мое несчастье.

Появилась листва, сверкая;

Плоть плодов стала мягче ваты.

Я на лоне полей собираю

Фиалки и листья салата.

Голод мой, Анна, Анна,

Мчит на осле неустанно.

Август 1872

Волк под деревом кричал,

И выплевывал он перья,

Пожирая дичь... А я,

Сам себя грызу теперь я.

Ждет салат и ждут плоды,

Чтоб срывать их стали снова.

А паук фиалки ест,

Ничего не ест другого.

Мне б кипеть, чтоб кипяток

Возле храма Соломона

Вдоль по ржавчине потек,

Слился с водами Кедрона.

Прислушайся к вздохам

И крикам в ночи

Обвитых горохом

Зеленых тычин.

Луной залитые,

Средь дымки и снов

Мелькают святые

Минувших веков.

Вдали от калиток,

Стогов и оград

Пить тайный напиток

Святые хотят.

Не праздничный это

И не астральный

Туман до рассвета

Из ночи печальной.

И все же они

Остаются, конечно,

В тумане том грустном

И побледневшем.

Недостатков кто не лишен?

О замки, о семена времен!

Постигал я магию счастья,

В чем никто не избегнет участья.

Пусть же снова оно расцветет,

Когда галльский петух пропоет.

Больше нет у меня желаний:

Опекать мою жизнь оно станет.

Обрели эти чары плоть,

Все усилья смогли побороть.

Что же слово мое означает?

Ускользает оно, улетает!

О замки, о семена времен!

Покуда нож в его

Мозгах, в их липкой массе,

С удара одного

Все мысли не погасит,

(О, надо бы еще

И нос ему и губы

Отсечь! Пришел расчет!

Живот вспороть ему бы!)

Да, надо! Ведь пока

Мозг не пронзят клинками,

Не отобьют бока,

Кишки не бросят в пламя,

Ребенок, что всегда

Помеха всем и бремя,

Лгать будет без стыда

И предавать все время;

Загадит все кругом,

Как дикий кот... О боже!

Когда умрет - о нем

Вы помолитесь все же.

Вдали от птиц, от пастбищ, от крестьянок,

Средь вереска коленопреклоненный,

Что мог я пить под сенью нежных рощ,

В полдневной дымке, теплой и зеленой?

Из этих желтых фляг, из молодой Уазы, -

Немые вязы, хмурость небосклона,-

От хижины моей вдали что мог я пить?

Напиток золотой и потогонный.

Я темной вывеской корчмы себе казался,

Гроза прогнала небо за порог,

Господний ветер льдинками швырялся,

Лесная влага пряталась в песок.

И плача я на золото смотрел - и пить не мог.

Под утро, летнею порой,

Спят крепко, сном любви объяты.

Вечерних пиршеств ароматы

Развеяны зарей.

Но там, где устремились ввысь

Громады возводимых зданий,

Там плотники уже взялись

За труд свой ранний.

Сняв куртки, и без лишних слов,

Они работают в пустыне,

 Где в камне роскошь городов

С улыбкою застынет.

Покинь, Венера, ради них,

Покинь, хотя бы на мгновенье,

Счастливцев избранных твоих,

Вкусивших наслажденье.

Царица пастухов! Вином

Ты тружеников подкрепи! И силы

Придай им, чтобы жарким днем

Потом их море освежило.

Уж если что я приемлю,

Так это лишь камни и землю.

На завтрак ем только скалы,

Воздух, уголь, металлы.

Голод, кружись! Приходи,

Голод великий! И на поля приведи

Яд повилики. Ешьте булыжников горы,

Старые камни собора,

Серых долин валуны

Ешьте в голодную пору.

X X X