Майя запнулась, потому что поймала на себе заворожённый взгляд:

– Что-то не так?

Диана, не отрываясь, прошептала:

– Я никогда не думала, что ты можешь… вот так… Ты, случайно, стихи не пишешь?

Верлен смутилась, горло хрупнуло, скованно ответила:

– Не пишу. И никогда не пробовала. Так к чему вопрос про закат и рассвет?

Теперь уже Орлова смутилась:

– Ни к чему. Я не могу выйти «замуж». За мужчину, то есть. Мне, правда, постоянно предлагают. Да вон тот же Пашка, спонсор школы, например, предлагал уже раз восемь.

Майя тут же напружинилась, будто в ночной тишине послышался матовый хруст крадущихся шагов, но мягко и приглушённо качнула маятник вопросов:

– Пашка? Это который?

– Я рассказывала тебе про него. Про него, Володьку и Костю. Пашка появился в нашей школе в начале августа, ну помнишь? Когда он на площади в танго попал? И в первый же день предложил мне выйти за него замуж.

– А ты?

– А что – я? Я веселилась. Он же ученик? Ученик. Вот я ему и сказала: «Сначала ты должен стать истинным тангеро, который по отраженьям в зеркалах, окнах, фонарных столбах с лёту вычисляет взгляд и настроение, превращая сожаления в затенённые и размытые воспоминания. Вот потом, когда поймаешь отражённый профиль подсвеченным волшебным коктейлем из расплакавшегося в танго дождя, вот тогда, и только тогда… ты поймёшь, почему я тебе отказала».

– А он?

– Он меня вообще не понял. Это вообще сложно, понять меня, когда я не хочу быть понятой. Снова предложил мне выйти замуж, уже когда проводили Марту, в октябре.

– А ты?

– А я опять отказала. Вообще-то он должен был уяснить, что мужчины, как класс, меня не интересуют.

– А он?

– А он предлагает регулярно. Вот, например, две недели назад.

– А ты?

– А я сказала, что ни за что. Никогда. Что танцевать я с ним буду, а вот борщи варить, детей рожать, носки штопать и для прочих прелестей пусть ищет себе другую, благо, даже у нас в школе таких прелестниц предостаточно.

– А он?

– А он насупился и обиделся, хотя на фестиваль пришёл, как ни в чём не бывало. Подошёл, к щёчке приложился, ручку поцеловал, чёлкой махнул, штиблетами по полу щёлкнул. Гусар, одним словом. И пошёл по танцполу… Вообще-то, мне с Пашкой танцевать не очень нравится. Он… как бы тебе объяснить… он музыку ломает. Но у нас это не осуждается. Каждый танцует, как может. Как умеет. Ему бы побольше уверенности да чувства музыки, и всё у него получится.

Верлен простучала пальцами по столешнице. Бросила быстрый взгляд в окно: на Неве выводок катеров, друг за другом снуют, плещутся, радостно и беззаботно. Кофе выпит, десерт съеден, история тревожная. На ощупь, не на слух, кажется опасной бритвой. Подступила осторожно:

– Диана, а кто он вообще, этот Пашка? Что ты про него знаешь?

Орлова бросила взгляд на часы и явно расстроилась:

– Май, ты извини, у меня занятия через полчаса. Мне нужно ехать. Про Пашку… Я никогда не интересовалась, кто он такой. К нам много людей ходит. Насколько я знаю, он богат, не то чтобы скуп, но и не особенно щедр. Я удивилась, что он много вложил в наш фестиваль. Но я ему благодарна, иначе многого бы не получилось, да те же аргентинские маэстро, как бы я их позвала… Вроде как не работает. Но это неточно. Понимаешь, у нас не принято обсуждать, кто есть кто в реальной жизни. Главное, чтобы, когда мы вместе, нам ничто не мешало. А это так и есть.

Верлен поднялась, положила деньги на стол, приподняла бровь:

– Расскажешь потом, как он относился к Марте? И, надеюсь, ты не против, что я угощаю?

Диана улыбнулась:

– Конечно, расскажу. За угощение – спасибо, но следующий обед – за мной.

Глаза Майи вспыхнули осенним кленовым огнём, немного сощурились, и танцовщица с замиранием сердца увидела полуулыбку на обычно бесстрастном лице. Как коротким северным летом до дрожи под сердцем, до упоения плеснёт цветочное дыхание атласных полей, так и эта тень улыбки превратила Майю из строгой неприступности в обольстительное откровение. Диана чуть не расплакалась от толкнувшегося в горло восторга и, не сдержавшись, выпалила:

– Господи, Май, ну почему ты такая красивая?

Верлен вопросительно-удивлённо вскинула бровь:

– Что, прости?

Тангера крутанулась на каблуке, неожиданно показала кончик языка, будто дразнясь, и отшутилась:

– Ничего, тебе показалось. Приходи завтра на милонгу?

Майя чуть не споткнулась, придерживая дверь:

– Но я же ещё ничего не умею?

Орлова вздёрнула подбородок и царственно прошествовала на улицу. Потом обернулась и шаловливо подмигнула:

– Ты умеешь достаточно, чтобы выводить тебя в свет.

И, уже просительно:

– Май, приходи, пожалуйста. Обещаю, что первую танду ты будешь танцевать со мной. Ты прекрасно чувствуешь музыку, ритм, я буду счастлива составить тебе пару.

Июньское солнце обрушилось на плечи дымным зноем, и нестерпимо захотелось сбежать, провалиться в брусчатку, шагнуть под арку, скрыться в тени колоннады, но осыпалось алмазной крошкой сердце, как разрушенная взрывом крепость, и Верлен, ослеплённая полоснувшим по глазам лучом Дианиного взгляда, внезапно согласилась:

– Хорошо. Когда и где?

– Завтра, в девять вечера, там же, в школе.

Диана отступила на шаг, другой, потом легонько махнула рукой, повернулась и стремительно сбежала к парковке.

Город свистел, шипел, улюлюкал, смеялся, кричал, но Майя слышала только оглушительную тишину и бешено стучащее сердце. Дошла до тёмно-серых гранитных плит, окаймляющих Неву, сцепила пальцы в белеющий от напряжения замок, слилась с ропотом волн, бьющих в сонные ступени. Под веками горело, ветер пытался сорвать сомкнутые в отчаянии ресницы, горло стиснуло от одной мысли о будущем прикосновении.

Надела тёмные очки. Постояла, продышалась, задумалась. Дошла до стоянки, придирчиво оглядела автомобиль, не решаясь садиться за руль, пока дрожат руки. Несколько раз обошла вокруг машины, дожидаясь, когда студёные мысли широким веером плеснут на раскалённое душевное пекло. «Ягуар» фыркнул, гладким чёрным зверем прыгнул через стоянку, влился в поток, довольный своей мощью и грозностью.

Щёлкали минуты, отскакивая от циферблата, а Майя всё бесцельно кружила по городу, укоряя себя за то, что не зацепилась за фразу о том, что Марта кого-то искала. В следующий раз нужно будет спросить.

Ближе к девяти вечера позвонил Шамблен и деловым тоном осведомился, не нужно ли высылать «скорую помощь», пожарных или полицию. Майя прищурилась на приборную доску, отмечая, что неплохо бы заехать заправиться, и мягко ответила:

– Всё в порядке, Анри. У меня были переговоры, а потом я проверяла кое-какие идеи.

Прежде чем звонить, заместитель долго изучал на экране замысловатые кренделя маршрута Верлен. Очевидная бессмысленность кругов и поворотов покусывала его тревогой и любопытством. Поэтому Шамблен, услышав неизменно спокойный и сдержанный голос начальницы, позволил себе нотку ехидства:

– Прогуливаешь работу, так и скажи. А то несправедливо получается: все могут ездить во время рабочего дня по делам, а ты вечно, как прикованная, света белого не видишь.

Однако Майя игру не приняла, может, отчасти и от того, что зам был прав: сегодня она очень мало работала на благо банка. Да и в расследовании тоже не слишком продвинулась. С раздражением подумала: «Зато в задании „познай самоё себя“ я, кажется, преуспела так, что хоть топись». Буркнула в трубку:

– У тебя есть что нового? Как твои подопечные, нарыл что-нибудь?

Шамблен понял, что пикироваться директор не в настроении, и отступил:

– Всё тихо. Пока копаем.

Майя, не спеша прощаться, послушала тишину в трубке: «Если бы я могла поговорить с тобой, Анри… ты знал, Анри, что со мной… Но лучше тебе не знать, что со мной происходит». Поинтересовалась:

– Август появлялся?

Зам рассеянно ответил:

– Представь себе. Был чисто выбрит, трезв, благоухал, язвил, уделал половину своей группы в пух и прах, уволил одного парня и изволил отчалить домой вот только час назад.