Я упираюсь спиной в наш огромный камень, зажимаю в коленях озябшие руки и представляю, как по этим сереющим дням, дымчатым ночам ты плывёшь, и из-под изящных ступней выплёскивается радуга, и твои тёплые ладони ложатся на мою грудь, и свербящий холод с позором бежит прочь…

Я не верю, что ты не приедешь. И не верю, что ты вернёшься. Он не отпустит тебя. Бывают такие мужья… Соглядатай, тюремщик, зазубренный шипастый хлыст, ощетинившаяся углём тьма… Ты не можешь забыть мой адрес, не можешь оставить меня здесь одну. Я знаю, что некоторые люди умирают в двадцать два, а хоронят их только в семьдесят пять, но я не хочу – так… Я вскрикиваю по ночам, потому что мне кажется, что кто-то незримый смотрит на меня сверху, и потом придумываю себе, что я тебе приснилась, что ты снова вспомнила обо мне… Ольга, милая, пожалуйста, прошло два года, я всё ещё жду тебя… Как вспышку, которая разобьёт душный мрак…

Вечер, чистый, словно орех, с которого сняли скорлупу. Я знаю, что ты не вернёшься. Если женщина уходит к мужчине, потом, когда вы случайно встречаетесь, в любимых глазах только маятный страх, автоматные дула или непрозрачные линзы, и мы проходим сквозь вас незамеченные, неузнанные… Ты не вернёшься. Я стану свободной, я знаю. Когда-нибудь. Если бы только я точно знала, что ты не вернёшься. Я стану нищей и звонкой, я буду ездить по Петербургу, я устроюсь в такси, потому что, может быть, когда-нибудь ты позвонишь и закажешь машину, а это буду я. Нет, я никуда не хожу. Но – буду.

Я буду тебя искать и ждать там, где ты пропала. Не специально, но веря в судьбу… Там, где в окна странно стучат дожди, словно проверяя, есть ли ответный стук сердца. Каким-то верхним чутьём я слышу медную гарь. Так пахнет капля крови, когда порежешься. Каждый мой рассвет сейчас пахнет именно так. Мне нужно, чтобы утро пахло тобой, Ольга. Морем, солью, жмурящимся от ветра солнцем… Слышать твои серебряные слова… Я прячу твоё кольцо. Я больше не могу его носить, потому что каждый раз, глядя на него, понимаю, что ты не вернёшься…

Майя ещё долго сидела, бездумно глядя в запотевшее от ночных чернил окно, придерживая на коленях отрывки из разорванных в клочья жизней. Двух жизней – Ольги и Марты.

В шесть утра на чердаке её нашёл отец. Молча взглянул, нахмурился, сунул в руку трубку телефона: «Перезвони Шамблену». Хищным взглядом посмотрел на рисунки, клочки бумаги, на синеющие тени под воспалёнными от слёз глазами старшей дочери. Внезапно сел рядом, вопросительно взмахнул головой:

– Это что?

Майя сначала прикрыла листочки руками, но потом передумала прятать:

– Это осколки истории Марты здесь, в Париже. То, о чём мы не знали.

Отец напряжённо вздохнул и очень тихо спросил:

– Я могу посмотреть?

Майя вложила тонкую бумагу в длинные пальцы отца, откинула голову на стену и сомкнула ресницы, поглаживая телефонную трубку. Прошло довольно много времени, прежде чем отец зашевелился. По движению воздуха девушка поняла, что чердачное окно приоткрылось. Покосилась вбок: листочки аккуратно лежали на полу, а отец подставлял полыхавшее лицо струе влажного ветра.

Банкир кашлянул, потом отрывисто спросил:

– В ту ночь Шамблен приказал тебе оставаться дома. Можешь ты мне объяснить, зачем тебя понесло вниз?

Не ожидавшая такого вопроса, Майя вздрогнула: «Вот сейчас можно сказать. Нужно ли? Эта нестерпимая, обжигающая, невыносимая любовь – зачем она мне? Что я буду с ней делать теперь, когда Диана просто сбежала от меня? Перестанет ли так полыхать кожа, бешено прыгать сердце, будет ли хоть иногда отпускать грызущая тоска? Я хочу разделить её на двоих, чтобы хотя бы немного дышать, но… придётся научиться жить с тем, что разумные решения, когда речь идёт о Диане, просто невозможны. Хочешь ли ты знать такое обо мне? Хочу ли я, чтобы ты знал?».

Долго пристально изучала тёмный профиль отца возле оконной створки. И всё же решилась:

– Я не думала о себе. Я испугалась за Диану.

Поль Верлен неожиданно спокойно кивнул, будто не предполагал другого ответа, и вроде бы бесстрастно спросил:

– Жизнь этой девушки тебе дороже собственной? Я правильно тебя понял?

Майя осторожно выдохнула:

– Её зовут Диана, père.

Банкир снова кивнул, помолчал, рассматривая собственные руки, покрутил обручальное кольцо. Повернулся к дочери:

– Наверное, я должен был бы её ненавидеть.

Майя пошевелилась, но замерла, когда отец продолжил:

– Погоди, не отвечай. Я думаю, ты меня поймёшь. Из-за этой… – запнулся, но выровнял дыхание, – из-за Дианы я потерял Марту. Чуть не потерял тебя. Но я понимаю, что она не виновата. Должен понимать.

Голос Верлена сорвался на кричащий шёпот:

– Ты спрашивала, почему я тебя не пускал туда. Ты хотела, чтобы я сказал тебе правду. Ну так я боялся! Именно этого я почему-то и боялся, что если ты пойдёшь туда, то с тобой случится то же самое!

Майя едва слышно спросила:

– Почему? И что именно – то же самое?

Банкир сделал несколько больших шагов и замер возле стены, потом, словно обессилев, рухнул рядом на пол и спрятал лицо в ладони. Глухо произнёс:

– Я не знаю. Можешь назвать это предчувствием. Можешь – опытом. Как угодно. Я боялся, что ты станешь, как Марта.

Ледяным тоном Майя осведомилась:

– Что значит – как Марта? Что я полюблю женщину?

Верлен кивнул на листочки.

– Я не знал тогда всего этого…

Майя прислушалась к себе. Наверное, из-за того, что вся жизнь встала на дыбы, из-за того, что теперь только Диана, её слова, её поступки имели для неё смысл, утверждение отца не причинило ни беспокойства, ни боли. Его оценка, мнение, страхи, его правила теперь не играли никакой роли. Поэтому она только вздохнула:

– Школа танго – не лепрозорий. Любовь – не проказа. Теперь ты знаешь, что это – так. Ты прочитал немного о Марте. Неужели ты так ничего и не понял? Что ж, это уже неважно. Ты можешь теперь вести себя точно так же, как когда-то с моей сестрой. С твоей дочерью. И мне всё равно, что ты об этом думаешь. Мне безразлично, как ты к этому относишься. Если ты думаешь, что можешь меня переубедить, отговорить, вылечить, то представь, что ты уже попытался. И у тебя ничего не вышло. Я не хочу тебя больше видеть.

Майя зажмурилась и всей горящей от ярости кожей ожидала почувствовать стремительно удаляющиеся шаги. Однако отец не отстранился и не ушёл, напротив, вздохнул и непривычно ласково накрыл её длинные дрожащие пальцы:

– Тогда почему она не с тобой?

Майя с трудом сдержала готовые снова выплеснуться слёзы: к этой резкой перемене отца она, как оказалось, была совершенно не готова. Запрокинув голову, она рассматривала дубовые стропила и долго молчала. Потом, не выдержав изучающего взгляда, отрезала:

– Я не буду с тобой это обсуждать.

Тогда отец встал, оглядел чердак растерянным взглядом, смешался и как-то застенчиво пробормотал:

– Может, я её выпорю?

Майя от неожиданного и нелепого предложения, так несвойственного строгому банкиру, чуть улыбнулась:

– Воплотить мечты о домострое?

Отец снова присел на корточки, всматриваясь в замученные кленовые глаза:

– Я много понял за этот год. И сейчас. Тоже. Не предавай себя, девочка моя. Если тебе будет нужно, я всегда помогу тебе. Поддержу тебя. Что бы ни случилось.

Погладил по голове, как бывало в детстве, и спустился с чердака, оставив её одну.

Лестница уже давно перестала поскрипывать, потревоженные пылинки танцевали в тонком луче, пробивающемся сквозь витражное стекло. С дубовых стропил вдруг упал невесть откуда взявшийся сухой кленовый лист. Взгляд выхватывал какие-то мелкие детали: кованый угол у сундука с резными шляпками болтов, царапина на полу от старой стремянки, надорванный уголок пёстрой подушки. Майя, пытаясь приспособиться к вновь изменившемуся миру, продышалась сдавленным горлом и непослушными пальцами ткнула в кнопки телефона: