– Потише, – осадила Зинта. – Нечего здесь ор поднимать и пациентов беспокоить. Дирвен – дурак, мог бы первым делом у меня спросить. Плоть всякого человека или животного состоит из мельчайших частиц, точно из бисеринок, сцепленных между собой в узоры и цепочки. Узоры эти у каждого свои, по их сходству можно определить родство. Тавше даровала своим избранным служителям способность посмотреть по-особому и увидеть их так же, как я вижу шитье у тебя на рукавах. И я могу официально засвидетельствовать, что Дирвен – отец ребенка. Между прочим, наши свидетельства даже в судах считаются за непреложное доказательство.

– Тогда скажи ему, а мы с сестрицей век будем благодарны, станем тебе ноги мыть и воду пить…

– Ну, спасибо! Экая мерзость, напьетесь дрянной воды, а потом и животы закрутит, и глисты заведутся, а я лечи. Вот уж без нужды мне такая благодарность.

– Люди так говорят, – веско заметила гостья.

– Люди много чего говорят, головой не думая. Поехали во дворец, посмотрю Глодию и потолкую с Дирвеном.

– Глодия не во дворце, выслал ее балбесина в Лоскутья. Это, если не знаешь, самая окраина и глушь, королевский особняк там до недавних пор стоял заколоченный, в комнатах плесенью воняет, сестрица бедная все глаза выплакала, за что ж ей такое горе…

– Поехали. Сначала в Лоскутья, потом к Дирвену, и пусть только попробует не принять.

Зинта решила, что после примирения королевской четы заведет разговор о снабжении лечебницы. Пока экипаж едет, у нее есть время не только подремать, но еще и подготовить аргументы.

С восьмицу назад Тавше явила милость и приняла под свою длань сразу двух лекарей с улицы Мышиных Посиделок, но работы по-прежнему было невпроворот. Избранные служители призывали силу покровительницы по столько раз на дню, что со счету сбивались.

Это неправда, что Милосердная взимает с них плату за свой дар, истощая здоровье тех, кто ей служит. Не иначе, первым до такой гадости додумался кто-нибудь вроде Шаклемонга. Дар – он и есть дар, и Тавше – не жадная процентщица. Другое дело, что человеческий организм не приспособлен для того, чтобы пропускать через себя поток сокрушительной и животворной божественной силы: это его истощает, так как сопровождается большим расходом энергии, и для восполнения потерь лекарь под дланью Тавше должен хорошо питаться. Сами знаете, как сейчас в Аленде с едой. Зинта переживала не только за себя, но еще и за Санодию с Берсоймом, и настроилась во что бы то ни стало добиться своего.

Лоскутья встретили их линялым разноцветьем белья, развешанного на заржавелых балкончиках, тряской по давно не чиненной мостовой, петушиными криками из-за видавших виды кирпичных заборов, похожих на обгрызенное печенье. И впрямь глухое местечко, но Зинта по книжкам примерно так и представляла себе те края, куда отправляют ссыльных королев.

По кровельным скатам сидело множество птиц, то-то вся черепица в белёсых кляксах, а на крыше одного заколоченного дома еще и крухутак примостился – завернулся в крылья и торчал пугающим темным горбом между трубой и флюгером. Анвахо пригнал с запада большую грозовую тучу, но она ползла медленно, до солнца еще не добралась.

Коляска остановилась возле обшарпанных каменных ворот со следами былого великолепия. Открывать никто не спешил.

– Прислуга у нас недостаточно вышколенная, – тоном великосветской дамы пояснила Салинса и добавила по-свойски: – Прямо тебе скажу, говнюки!

– Идем через калитку.

– Да ты что, не по чести мне пешком-то до калитки ходить, соседи подумают – вот деревенщина…

– Зато мне по чести, – отрезала Зинта, поднимаясь с сиденья. – Некогда мне ждать!

Немного подождать ей все же пришлось: спутница опять зацепилась юбкой, выбираясь из экипажа, да еще извозчик потребовал денег.

– Ты покуда не уезжай, еще во дворец нас повезешь. Чай, будешь потом внукам рассказывать, что саму королеву возил, потому что честь выпала!

Хмурый пожилой дядька поглядел на нее с козел и пробормотал себе под нос известное присловье:

– Честь не грыжа, коли выпала, обратно не всунешь.

– Чего-чего ты сказал? – уперев руки в бока, развернулась к нему Салинса.

– Идем! – поторопила Зинта.

Запертую калитку им так и не открыли, будто никто не слышал стука.

– Давай через задний двор, – решила хозяйка. – Ужо я им всем задам, эти бездельники у меня поплачутся!

– Госпожа, ежели что, вас я назад в лечебницу бесплатно довезу! – крикнул вслед извозчик, и Зинта не сразу поняла, что обращался он к ней.

Пошли по тропинке вдоль ограды, юбка Салинсы одной стороной шоркала по старой кирпичной кладке, другой цеплялась за ветки шиповника. Зинта была в удобных лекарских штанах, куртке с капюшоном и шнурованных ботинках, ей такие дорожки хоть бы что, зато в душе словно комар тревожно зудел. Хотелось поскорей убраться из этого места и в то же время тянуло в дом. Встрепенувшись, она мысленно обругала себя: так и есть – это же «зов боли», но почему-то приглушенный, словно крик сквозь подушку. Лекарь под дланью Тавше этот зов всегда почувствует, а приглушить его можно колдовством… Отпихнув с дороги спутницу – прямо в куст, ну и ладно – Зинта рванулась вперед. За спиной раздался вопль Салинсы, но она уже дергала заднюю калитку.

Заперто. На крючок. Поддеть через щель… Лекарка вытащила из ножен ритуальный кинжал Тавше. На рукоятке фонариком сиял кабошон – это означало, что где-то рядом то ли волшебный народец, то ли демоны, то ли еще какая нечисть.

Зинта глянула на крухутака, застывшего темным пятнышком на коньке крыши под брюхом у наползающей тучи. Он далеко, он тут не причем. Нечисть в доме.

Лязгнул откинутый крючок, калитка со скрипом распахнулась, лекарка мимо дровяного сарая и конюшни бросилась к кухонному крыльцу. Салинса ринулась за ней, подобрав юбки – она не понимала, что происходит, но разозлилась и приготовилась ругаться.

Задняя дверь не заперта. Зинта промчалась по коридорам и лестницам запущенного особняка «летящим шагом», словно опередивший грозовую тучу сквозняк. Чуть не запнулась о чьи-то ноги. Женщина, судя по одежде – прислуга, фартук потемнел от крови. Ей уже не поможешь, только пожелать добрых посмертных путей.

Анфилада комнат с мебелью в чехлах, портретами в золоченых рамах, свисающими с лепных потолков холщовыми коконами – погруженными в спячку люстрами. Позади взвизгнули: Салинса тоже наткнулась на труп с распоротым животом.

Вот и зала, сестрички успели ее на свой лад украсить: темные старинные портьеры подвязаны атласными бантами цвета девичьего румянца, в креслах и на диванах раскиданы шитые золотом подушки, на столиках вазы с конфетами, бартогские музыкальные шкатулки, статуэтки прекрасных пастушек, бедных скрипачей и влюбленных парочек.

Еще один коридор, приоткрытая дверь, из-за нее доносятся высокие дребезжащие голоса: кто-то хнычет, кто-то передразнивает…

В опочивальне было светлее, чем в других помещениях, сорванные шторы валялись на полу под окном. Разрытая постель, скомканные окровавленные простыни. Встрепанную Глодию с перекошенным ртом, в испачканной кровью нижней юбке, держало в объятиях существо, похожее на сбежавшее с огорода пугало. Худущее, долговязое, одетое в рваный балахон, к которому пришиты съежившиеся пауки и мертвые птички с распластанными крыльями. Вместо волос на макушке пучок травы, перемотанный золотыми цепочками. Ссохшееся лицо с темными, как болотная вода, глазами корчилось в гримасах комического отвращения, а тонкие когтистые руки шарили по телу хрипящей жертвы и щипали, оставляя синяки.

Другое такое же существо напялило поверх своих отрепьев кринолин с пышной фиолетовой юбкой и надело на голову усыпанную бриллиантами корону, которую Глодия носила по-домашнему с утра до вечера, а на ночь клала на столик возле изголовья. По зубьям короны сновали блестящие черные жучки, выползавшие из травяной шевелюры.

Эта тварь чем-то лакомилась – обсасывала то ли красный леденец, то ли ягоду, вынимала и снова прятала за щеку.