Как добрались до выхода, ведьма достала из котомки серое платье с пуговицами на груди, жакетку, шляпку и сноровисто переоделась, скинув то, в чем гуляла по катакомбам: шаровары, вязаную фуфайку и куртку с капюшоном. Невзрачную котомку вывернула наизнанку – другая сторона оказалась поприглядней, с фиолетовым бантом. Сложила туда одежку. Волосы заплела в косу, завернула кренделем и упрятала в вязаный чехол, в придачу надела бартогские очки с синими стеклами. Платье было скомканное, мятое, но она в два счета разгладила его колдовством – словно только что из шкафа.

Шнырю велела держаться в сторонке, будто они не вместе. Ну, это он и сам понимал.

Снаружи был вечер, лилово-зеленый, теплый, ароматный… Только ароматы совсем не те, что в прошлые весны: раньше в эту пору в Аленде пахло цветами, пряностями, вареным шоколадом, а нынче – помойкой.

За то время, что Шныря не было в городе, небитых фонарей поубавилось, но гнупи с ведьмой и в потемках отлично видели, Хеледике даже синие очки не мешали. Издали доносился шум, словно неритмично звенели медные тарелки и люди что-то горланили, голоса были высокие, женские.

– Кажись, это на Гвоздичной площади! – деловито доложил из тени Шнырь.

Туда и направились – посмотреть. Пошли наискось через Поэтический сад, без труда пролезши меж прутьев ограды: кто другой застрял бы, но Хеледика проскользнула вслед за гнупи, разве что котомку сняла и потом опять надела. Шнырь решил, что надобно иметь это в виду, ежели когда-нибудь удирать от нее придется.

В саду росли вишни, яблони, сливы, жасмин и шиповник, и еще бурьян на клумбах, за которыми никто не ухаживал. Зато люди вовсю этот сад удобряли – тоже хорошее дело, хотя неинтересно, раз теперь из-за этого никто не ругается. В темноте белели мраморные постаменты и раскиданные в траве обломки, раньше это были памятники поэтам былых времен. Покойный Шаклемонг литературу не одобрял, пусть и писал нравоучительные книжки о том, что людям можно и чего нельзя.

По ту сторону лежала Гвоздичная площадь, людная, освещенная факелами, полная гомона и суеты.

– Ух ты, вот это да! – восторженно ахнул Шнырь, прильнув к узорной решетке.

– Они что, все разом сошли с ума?.. – озадаченно пробормотала рядом с ним песчаная ведьма.

По углам секретера стояли розы: слева белая в вазе из черного обсидиана, справа черная в молочном халцедоне. Посередине бутылка флабрийского, стоившая едва ли не дороже, чем вся обстановка этого кабинета. Запечатанная алым сургучом, с позолотой и витиеватым росчерком главного смотрителя Флабрийской винодельни на ярлыке.

За стрельчатым окном с вуалью городской пыли на стеклах – грязно-розовое вечернее небо, островерхие черепичные крыши, жестяные флюгера в виде дворцов и кораблей, закопченные башенки со знаменитыми бартогскими часами, показывающими по несколько раз в день целые спектакли: в недрах каждых часов спрятан механический театр. Вдали дымили заводские трубы, пятная закат пепельными размывами.

– Боги и демоны, до чего же мне хочется наконец-то ее открыть… – вздохнул Тейзург, глянув из-под опущенных ресниц на бутылку.

– Открой, – отозвался Хантре. – Остатки печени угробишь, недоеденные мясовертом печеночным.

Хозяин особняка скорчил гримасу, пародийно-огорченную, ироничную и снисходительную. После скитаний в катакомбах он стал чаще гримасничать, как будто в результате пережитых лишений в элегантном рафинированном господине проснулся уличный фигляр.

– Увы, ты прав. Пока не восстановится здоровье, на эту прелесть можно только смотреть, как на дразнящий недосягаемый мираж.

В рупамонском монастыре их вылечили от паразитов, но прописали диету. Оба мага владели техникой самоисцеления и рассчитывали привести себя в порядок за две-три восьмицы.

– Так убери эту бутылку с глаз долой.

– Э, нет, без искушений неинтересно! И как мило, что ты обо мне беспокоишься… Или не обо мне, а о взрывчатке для Накопителя, которую я заказал и за которую должен заплатить?

Хантре промолчал. Ответь он утвердительно – это, наверное, было бы неправдой. Подумал: жаль, что ты не умеешь дружить без этих своих постельных заморочек.

Впрочем, он не сомневался в том, что у этого пижона стальная воля, и сорваться до того, как поврежденные ткани печени полностью восстановятся, Лиргисо способен в последнюю очередь.

В этот раз его прежнее имя удержалось в памяти чуть дольше, чем обычно, хотя все равно истаяло, как звон разбитого стекла: мгновение – и ничего не осталось.

Из Рупамона они через Хиалу добрались до Ляраны. Там за это время ничего не стряслось: враги Тейзурга предпочитали не рисковать, ожидая известий о том, что в Аленде его наконец-то схватили.

Когда молодой лекарь под дланью Тавше, уже четвертый месяц работавший в ляранской лечебнице, предложил им свою помощь, Хантре первый отказался. Ситуация не критическая, вначале он попробует справиться с последствиями заражения самостоятельно. Эдмар отреагировал на его решение насмешливо-соболезнующей гримасой, но тоже сказал, что лишняя тренировка не помешает.

Чтобы разобраться с «Властелином Сонхи», надо уничтожить накрывающий Аленду Накопитель – и они отправились в Бартогу.

В «столице пара и шестеренок» у Тейзурга был старый трехэтажный особняк – с дипломатическим статусом, серой от дуконского смога лепниной на фасаде и всевозможными техническими приспособлениями, от нескольких подъемников (для господ, для прислуги, для перемещения мебели, для подносов с едой) до замысловатых механизмов, открывающих-закрывающих двери и окна. Поворачиваешь торчащий из стены рычажок, и дверь перед тобой торжественно распахивается, иногда со скрипом, если металлические сочленения давно не смазывали.

– Проще открыть вручную, – заметил Хантре после первого знакомства с этими штуковинами.

– Дурной тон, – Тейзург осуждающе вздернул бровь, но потом ухмыльнулся. – Если ты принадлежишь к приличному обществу, забудь о том, что дверь можно открыть, приложив к ней ручное или пинковое усилие, иначе дашь повод для кривотолков.

– Я не из приличного общества. Забыл о том, что я наемник?

Похоже, его собеседник не просто изобразил удивление, а удивился по-настоящему. Помолчав, уточнил с недоверчивой ноткой:

– Могу ли я истолковать твои слова так, что ты согласен вернуться на прежнюю работу?

– Надо же мне где-то работать, – пожал плечами Хантре.

Эдмар как будто хотел спросить что-то еще, но передумал. Насмешливо прищурился, превратив по-человечески растерянное лицо в непроницаемую маску.

– Демоны Хиалы, я ведь тебе жалование за четыре месяца задержал… Если завтра-послезавтра – устроит?

– Вполне.

Перекинувшись, Хантре в кошачьем облике свернулся в кресле – чтобы не продолжать разговор.

«Ты ведь не поймешь, почему я так решил. Или поймешь на свой лад, только этого не хватало в довесок к остальным нашим проблемам. Ты увяз в своем ядовитом болоте, ты там корни пустил и давно уже стал частью этого болота, гиблой трясиной в человеческом облике. Демон Хиалы среди людей. Может, все могло быть по-другому? Я не пытался тебе помочь, ни давным-давно, ни просто давно, ни недавно. Ничего об этом не помню, но наверняка знаю, что не пытался. Я всегда уходил, свалить – это проще всего. А когда ты защищал меня в катакомбах от мертвецов, что-то изменилось. С моей стороны это не благодарность и не долг – не моральное принуждение – но в этот раз я не уйду. Хотя не знаю, в моих ли силах вытащить тебя из болота.

Главное, не забывать о том, что ты псих, чокнутый демон. Как умалишенный, который выглядит смирным, а потом внезапно свернет шею кому-нибудь из окружающих. Ты не шею свернешь, но тоже хорошего мало, еще одного «Пьяного перевала» мне точно не надо».

Тейзург достал из ящика стола несколько листов «нефритовой» сиянской бумаги – той, что с зеленоватым оттенком – взял карандаш и принялся рисовать. Исхудалое треугольное лицо с заострившимися скулами, на подведенные глаза падает отросшая челка. С таким выражением любители китонских грибочков берут на кончик ложки очередную дозу: еще чуть-чуть – и эта реальность съежится до размеров карманного зеркальца, отступит, истает, а ее место займет что-то другое.