Кто-то начал почтительно оправдываться, ссылаясь на протокол. Кемурт похолодел, когда в разговор вплелся мелодичный женский голос:

– Немного подождем, любимый, и если эти жрецы не явятся, пусть пеняют на себя.

Это она приходила в подвал к Сухрелдону.

Добравшись до нужного места, вор снял висевшую на шее котомку с Чашей Таннут и растянулся на полу, пристроив голову на согнутом локте.

Хеледика перевернулась навзничь, распустив мерцающие волосы, вытащила сверток, достала Чашу и поставила себе на живот. Предупредила:

– Сейчас лучше отползи подальше.

Он так и сделал.

– Обойдемся без жрецов, – произнес наверху вальяжный мужской голос. – Негоже королю ждать опоздавших, начинайте церемонию!

А это спутник Лормы, который вместе с ней допрашивал видящего.

Оркестр заиграл бравурный марш, однако после первых тактов мелодия прервалась: облажались, это же гимн свергнутой династии Дарчеглерум, последний представитель которой наверняка сидит на цепи в подвале, если его Лорма до сих пор не сожрала. После заминки зазвучала «Розовая соната», ее обычно исполняют на свадьбах в честь юной невесты. Самое то для древней, как Унский хребет, вурваны.

Когда музыка смолкла, кто-то завел похвальную речь в честь прекрасной и мудрой королевской избранницы, верной подруги Повелителя Артефактов. Вот тут-то Кемурту и начало казаться, что он лежит не в пыльном промежутке между полом и потолком, которым совсем чуть-чуть не хватает, чтоб воссоединиться, а на берегу океана, и рядом накатывает на песок прибой, а дальше, в темноте – бескрайняя водяная бездна.

Он взглянул на Хеледику: ее разметавшиеся волосы колыхались, как зыбь на море в лунном свете, и сама она двигалась – лежа навзничь, оставаясь на месте, она танцевала волнующееся море, она сама была волнующимся морем, и Чаша Таннут у нее на животе как будто покачивалась на волнах. Из Чаши исходило сияние, синевато-зеленое, как морская вода. Кем глядел, завороженный, ощущая и необъятный простор, и легкую качку, и солоноватые брызги на губах… А потом наверху умолкли – и вслед за мертвой паузой раздались возгласы, кто-то завопил дурным голосом, что-то упало и разбилось, и тогда все разом тревожно загомонили, словно там драка или пожар.

– Получилось, – сказала ведьма, переставив Чашу на пол. – Смотри!

Зажегся шарик-светляк, и Кемурт увидел, что в прозрачной воде что-то плавает: как будто множество черных обрезков – крохотных, фигурных, похожих на нарисованные тонким пером закорючки. Они постепенно тонули, но не оседали на перламутровое дно, а попросту исчезали, их становилось все меньше. То ли растворялись, то ли уходили через Чашу во владения Госпожи Пучины.

– Что это?

– Иероглифы, которые были на ожерелье. Мне удалось вернуть их Таннут, и ожерелье перестало быть волшебным предметом, а Лорма приняла свой истинный облик.

Сверху доносился топот, ругань, обережные молитвы, крики, кто-то пытался успокоить людей, кто-то требовал, чтобы гости немедленно освободили помещение, а кто-то другой распоряжался, чтобы никого не выпускали.

Кем завернул Чашу в платок, убрал в котомку, и они поползли к лазу с лестницей. Теперь надо вернуть артефакт на место, и чтобы никаких улик, что его кто-то брал.

Благодарение Ланки, в королевском кабинете никого не было. Про себя молясь Таннут, чтобы не прогневалась, вор поставил Чашу туда, где ее прятал Дирвен. К этому времени от иероглифов следа не осталось: в чаше-раковине была только прозрачная морская вода, ничего, кроме воды.

– Идем к Сухрелдону, – сказала песчаная ведьма. – Надо его освободить, тем способом, каким это возможно… Он ведь сам попросил. И он видящий, может что-нибудь про тебя сказать, а тебе еще вторую часть надо выполнить.

Подвал словно вымер: вся охрана ушла смотреть на торжество и сейчас, должно быть, принимала участие в общей суматохе. Безумного поэта было слышно издали:

В этот раз его камеру освещала подвешенная на крюк лампа, хотя он был там один. Тусклый желтоватый полумрак – ровно столько, сколько нужно, чтобы узник мог видеть прислоненное к противоположной стенке зеркало, мутное, как грязная лужа, и в нем свое отражение. Одежду у него забрали, и он сидел, скорчившись в три погибели. Голый, жалкий, истерзанный, лиловый от кровоподтеков.

Глянув в окуляр, Кем уступил место Хеледике, а поэт продолжал бормотать:

Ведьма отстранилась от окуляра и начала двигаться в одном ритме с речитативом Сухрелдона – стоя на месте и не отрывая ступней от пола, в этом изломанном танце участвовали только ее колени, руки и плечи.

– Тогда в чертог Кадаха мчись – тебя здесь ничего не держит! – опередив его, закончила Хеледика.

Взметнула руки в последнем движении и уронила, как будто враз лишившись сил.

Из-за стены донесся короткий хрип и звяканье цепей, потом наступила тишина.

Кем приник к окуляру: изувеченный маг лежал на полу, не подавая признаков жизни.

– Добрых посмертных путей, – тихо произнесла песчаная ведьма. – Он уже не здесь. Идем.

Они выбрались из дворца потайным ходом, который вел к дровяным сараям на задворках министерских зданий, и смешались с толпой, собравшейся на раздачу королевского угощения. В толпе еще не знали, что свадьба сорвалась, и кричали: «Хвала их величествам!»

Кемурт и Хеледика, спрятавшая волосы под низко повязанным платком, тоже разжились пирожками – с ливером и с яблочным повидлом. Пирожки были тощенькие, плоские, как лепешки, зато их напекли много, хватало на всех. Без амулетов Кем не рискнул бы полезть за ними в давку, даже с амулетами не рискнул бы, но у него живот подводило от голода.

– Сухрелдон, добрых ему посмертных путей, был влюблен в тебя, – пробормотал он сбивчиво, когда вышли на запущенную безлюдную улицу с особняками, от которых веяло позапрошлым веком, и разросшимися акациями за коваными оградами.

– В меня многие влюблены, – отозвалась песчаная ведьма. – Это из-за воздействия нашего племени на людей.

«И я тоже», – хотел сказать Кемурт, но вместо этого усмехнулся:

– Ты его отправила в чертог Кадаха. Он достоин уважения за то, что не стал служить этой шайке, и, наверное, попадет туда. Но он же всех там замучает своими виршами!

– А может, ему хотя бы Кадах объяснит, что если ты любишь стихи, но не обладаешь талантом, лучше их не писать, а читать. И заниматься чем-нибудь таким, что у тебя получается хорошо.