Мать Нечипора хвалила есаула:

— А добрый пан есаул Каленик. Видишь, сынок, как тебя уважил...

— Не свое прислал,— возразила Мария.— Индюк Гаврила Кубчана, забрал у них Каленик за недоимку. Мед с пасеки Иванца Вороны...

— А ты все знаешь! Разума у тебя — хоть панам одалживай...

— И одолжу,— отозвалась Мария.— И вам, мама, пора на панов...

— Что пора? Что? — закричала старуха.— Ты и сестру свою Надийку подговариваешь. Из-за тебя она и на есаула глядеть не хочет. А может, он и сватов прислал бы...

— Ожидай, ожидай, пришлет! Когда-то уже Громыка прислал сватов — корову забрали. Или уже забыла? — спросил с горькой улыбкой старый Галайда, поглаживая седые усы.

Старуха безнадежно махнула рукой, вышла из хаты, хлопнув дверью. Остановилась на крыльце и, глядя затуманенными глазами в даль, расстилавшуюся за тыном, горько подумала: «А ведь правду говорит старый. Да что с той правды? Паны и будут панами. Одно хорошо, что хоть шляхтичей польских прогнали, уже Киселю не пановать тут...» Но, вспомнив, что чинш платить все равно нужно, еще больше опечалилась.

— Господи, кто ж поможет? Когда уже заживем как люди?

Ясное синее небо, казалось, приветливо улыбалось старой Галайдихе, но не смехом отражалась его прозрачная лазурь в ее старых, прошитых красными прожилками глазах, а печалью и горем.

В глубине сердца понимала,— зря на Марию рассердилась. Правду говорила Мария. Не пришлет сватов есаул, а просто хочет обесславить Надийку. Разве не зпает все село, как издевается над молодицами да дивчатами есаул Каленик! Мужья в казаках, а он тут пасется... И правда, и индюк и мед не его, не из его кошеля и не из запасов полковника Глуха. У людей забрал, а им прислал.

И когда Нечипор приказал отнести назад есаулу мед, индюшку и гусака, старая Галайдиха не стала спорить. Но тогда уже заговорил отец:

— Лучше с этим харцызякой не связываться. Ты уедешь, Нечипор, а нам оставаться... Подумай об этом.

Однако Нечипор настоял на своем. Надийка и Мария отнесли подарки на панский двор. Хорошо, есаула не было, отдали его холую Приступе.

— Велели казаки Галайда и Лазнев благодарить есаула, а подарков не треба,— одним духом выпалила Надийка остолбеневшему Приступе.

Такого еще не случалось видеть Ваську Приступе. Он долго моргал глазами, никак не мог сообразить, что такое сталось во дворе у Галайды, или, может, с ума спятили казаки... Когда есаул вернулся из Умани, Приступа побежал к нему. Захлебываясь, рассказал о диковинном происшествии с подарками. Есаул выслушал молча, скрипнул зубами, выругался, отвел душу.

— Ничего, наше еще будет сверху,— утешил себя и Приступу.— Своевольству положат конец. Увидишь, еще отстегаем мы тебя, Нечипор, на конюшне! — пригрозил есаул и приказал подавать ужин.

Встретив спустя несколько дней Галайду и Лазнева, пряча недобрый блеск глаз под бровями, укорял:

— Обидели меня, казаки. Мне от имени самого гетмана велено всякие припасы вам давать, жаловать вас всем, чего захотите, а вы вон как поступили, не по-казацки...

— Не пo-казацки последнего индюка у людей забирать да мед выцеживать,— сказал Нечипор.

— На то не моя воля,— уклончиво ответил Каленик.

— Воля не твоя, руки твои,— сказал Лазнев.— И к Надийке не приставай. Не советую.

— Не слыхал я, чтобы тебя войтом выбирали,— язвительно сказал есаул,— не тебе здесь порядки устанавливать. Забыл, с кем разговариваешь?

Лазнев презрительным взглядом смерил мешковатую, нескладную фигуру есаула в долгополом, видать с чужого плеча, кунтуше и сказал:

— Смотри, есаул, мое дело — предупредить тебя.

— Угрожаешь?! — завопил Каленик.— Да за такие слова я тебя мигом в холодную и в Чигирин отправлю!..

— Гляди, как бы тебе самому за твои штуки не пришлось с городовым чигиринским атаманом встретиться,— пообещал Нечипор Галайда.

Есаул подумал — с этими разбойниками лучше жить в мире. Оскалил редкие зубы в ласковой улыбке.

— Почто нам, казаки, ссориться! Пойдем-ка лучше ко мне, выпьем горелки, музыкантов позовем, попляшем, погуляем по случаю вашей поправки...

— Благодарим, пан есаул, неохота нам гулять, когда война близко, да и не для гулянок силы набираемся.

Ушли Нечипор и Семен, оставив есаула одного посреди улицы.

Сплюнул им вслед, погрозил кулаком и направился на панский двор.

— Распустил посполитых гетман Хмель,— жаловался есаул Приступе.

Васько Приступа утешал:

— Вы, пан есаул, не принимайте близко к сердцу дерзость черни. Уедут харцызяки — свое возьмем. Надийка ваша будет, А с этим Нечипором лучше не связываться. Я своими глазами видел, как он пана Громыку зарубил. Своевольство и дерзость посполитых как ветром развеет. Пошарим еще по подворьям. Известно мне — прячут они, ворюги, прошлогодний хлеб, а осып платить не хотят.

У есаула от этих слов покойнее на душе стало. Приказал, чтобы на мельницах сразу же, еще до помола, брали осып зерном. Приступе такое приказание пришлось по душе: можно будет и к себе в сусек отсыпать лишнего, не только мукой... Что ни говори, с паном Калеником не пропадешь. А подвернется случай, шепнет Приступа несколько слов на ухо самому пану Осипу Глуху насчет есаула Каленика... Наверно, придется тогда хозяйничать здесь, в Белых Репках, не Каленику, а ему, Приступе, как некогда при покойном Громыке... А пока нужно думать о другом — как с есаулом жить в согласии, душа в душу.

Уже когда изрядно выпили с есаулом и калганной, и чистой, как слеза святого апостола Петра, горелки, Приступа, подергивая острую бородку, выпучив глаза, изливал душу есаулу:

— То, что гетман Хмельницкий за чернь горой стоит, мыслю — брехня. У него самого в Субботове, Млееве и других местах земли немало, мельницы такие, каких в нашем краю до сей поры не было, одного золота червонного в бочках закопал под Млеевом пудов тысяч с двадцать... У польского короля таких сокровищ нет. Где ж ему, гетману, за чернь стоять?

Каленик щурился на разговорившегося Приступу. Дернул себя за длинный ус, хлопнул по столу, подпрыгнули тарелки.

— Будешь в ответе за дерзостные слова, оскорбительные для особы гетмана!

Приступа отшатнулся. Замахал руками,

— Без злого умысла сие! Вот те крест!

— А вот городовой атаман Лаврин Капуста разберет, какой ты умысел имел…

— Пан есаул, да ты в уме ли?..— Приступа затрясся даже, ухватился рукой за край стола.— Не погуби, пан есаул!

А есаул, насладившись страхом Приступы, зевнул и заговорил о другом:

— Чернь теперь не та стала. Как с Москвой воссоединились, точно кто ее деньгами подарил. От русской черни непокорного духа набирается...— Каленик перегнулся через стол, оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь может подслушать, заговорил на ухо Приступе доверительно: — От заможных людей московских дознался — тамошняя чернь несколько раз даже на самого царя, помазанника божьего, подлую руку подымала... бояр великородных жизни решила, жгла маетки и даже над пастырями церкви пашей святой ругалась. Вот оно как, Приступа... Так что, как только войне конец будет, эту чернь нашу крепко взнуздают. Говоришь, у Хмеля золото, мельницы, земля... Кто ж того не знает? Ему, известно, с нами одна дорога, а не с чернью...

Васько Приступа даже губы распустил. Слушал затаив дыхание.

...На скамейке сидели отец Нечипора, сам Нечипор, Семен; напротив них примостились Хома Швачка да Тимко Перестрыбнипень. Старик Галайда рассказывал:

— В прошлом году, как приезжал сюда полковник Глух, так и не узнали его. Пу, чисто пан родовитый. Приступа возле него увивался, остался, как и при Громыко, не в убытке... Гости не переводились. Все музыка под окнами играла, да охотой тешились. Сам полковник впереди всех на коне гарцует, а казаки на поводках гончих держат, трубят в рога...

Помолчал, пососал люльку, откашлялся и сказал поучительно :

— Вон как!

Тимко Перестрыбнипень почесал в затылке.

— Оно известно, новоиспеченному пану хочется покозырять, а у нас от того шкура трещит...