Не стало покоя для Медведя. То, бывало, из рудни домой придет и сидит сиднем в углу за столом, медок попивает, пересчитывает в тысячный раз свои злотые и талеры, прикидывает, когда уж посчастливится ему своим хозяйством обзавестись: прощай, мол, тогда, пан Гармаш, выкуси кукиш, который под самый нос тебе ткну... А теперь где там! Придрался даже к Гафийке:

— Ты не смотри, ведьма! Чтобы все было как у людей!

— Да разве ты человек?

Кинулся на нее с кулаками. А она только плечом повела, засмеялась, змея подколодная. Оставалось только для собственного утешения подумать: «Погоди, еще поговорю и с тобой, когда придет время! А придет!»

Демид Пивторакожуха сказал Степану Чуйкову:

— Вот и гетмана нашего увидишь.

— В гости к тебе, пожалуй, напросится,— пошутил Степан.

Демид промолчал. Сказать по правде, сам чувствовал какое-то беспокойство, не понимая: отчего оно?

Григорий Окунь — тот, узнав от Демида, что гетман будет в Веприке, почесал в затылке, прищурил глаз, поглядел хитро на Пивторакожуха, предложил:

— А не ударить ли челом гетману на проклятого Медведя и его хозяина пана Гармаша? Вот те крест, не помешает...

Чуйков ответил:

— А что из этого выйдет? Гетман уедет, Медведь и Гармаш останутся. Вот и обожжешься. Только пузыри у тебя на руках выскочат.

— На Низ сбегу,— решительно ответил Окунь.— Нет сил глядеть на воровство Медведя да Гармаша...

— Погоди. Убежать всегда успеешь. Посмотрим, как дальше жизнь пойдет,— успокоил Демид, сам, однако, не уверенный в своем совете, хорош он или плох.

Гетмана ожидали в воскресенье, а прибыл он в Веприк в понедельник раио утром.

Вместе с Хмельницким приехали на рудню московский стрелецкий голова Артамон Матвеев, Капуста, Носач, Иванич, Выговский.

Гармаш держался поодаль. Только кивком головы указывал Медведю — мол, так или не так. Хлеб и соль на деревянном блюде, накрытом рушником, подали гет-мапу работпые люди — рудники Шаповаленко и Возный.

Хмельницкий взял из закопченных рук блюдо, прижался устами к черствому караваю и передал Носачу; тот ткнул его в руки сотнику Мартыну Терновому, который шел позади.

Демид Пивторакожуха стоял в стороне. Подумал: хорошо-таки поступил, уговорив Степку не показываться на глаза генеральной старшине. Ведь еще в субботу вечером Медведь, словно невзначай, сообщил:

— Державцы из Остра разыскивают какого-то солдата стрелецкого, разбойника, который воровство великое учинил...— Помолчал и хитро спросил: — Уж не твой ли это родич часом? А?

— А если мой? — переспросил Демид, поннмая, что хитрить с Медведем ни к чему.— Плетешь, управитель, такое...

Медведь подергал свою реденькую бородку, посоветовал:

— На всякий случай ты его припрячь, оно лучше будет.

А сам подумал: «И для меня лучше: про сверловку пушек водяным способом рассказывать мне будет вольготнее».

Так и сделалось. Когда начали новые пушки осматривать, Медведь, рассказывая, так и подпрыгивал. Окунь только плечами пожимал. Вот брехун! Ишь как выворачивается!

Гармаш прятал в пригоршню улыбку. Пусть позабавится. Оно и лучше, что не показывает того разбойника. Все равно успел уже шепнуть Лаврину Капусте, что беглый стрелец здесь, в Веприке, укрывается. Теперь на что он ему? Кому нужен? Из Разбойного приказа, говорил генеральный писарь, уже вторая грамота пришла про того Степку Чуйкова. Городовой атаман приказал настрого: «Разыскать!» Что ж, Гармаш и в этом деле проявил свою догадливость и ловкость.

Гетман со старшиной осматривали домницу, поставленную Демидом. Гармаш, понимая, что это ко времени и будет приятно гетману, подтолкнул легонько Пивторакожуха в плечо, сказал угодливо:

— Вот он, золотых рук мастер, ваша ясновельможность,— Демид Пивторакожуха.

Хмельницкий ласково протянул руку Демиду.

— Старый приятель,— пояснил спутникам.— Как поживаешь, пане брате?

— Хорошо, пан гетман,— ответил Пивторакожуха.

— Хвалят твое железо, сказывают обозные люди — не крошится, добрые ядра из него. За это спасибо тебе мое великое.

Демид с удивлением смотрел на гетмана. Был уже не тот, каким встретил его в январский день в Переяславе, Похудел вроде, и не такие ровные и широкие плечи, как тогда были. Даже кунтуш из дорогого кармазина с подбитыми синим адамашком отворотами точно с чужого плеча на гетмане. Из-под высокой с собольей оторочкой шапки свисали на лоб седые волосы. Только длинные черные усы были гетманские. На губах играла ласковая улыбка, а глаза из-под бровей глядели испытующе и сурово. Казалось, другое видели перед собой, а не рудню, домницу и кучку работных людей, толпившихся поодаль,

— Нам еще много пушек и ядер надо,— проговорил тихо Хмельницкий, обращаясь к Демиду.— Вскорости новый поход...

Демид проследил его взгляд, скользнувший поверх толпы, куда-то далеко, в степь, лежащую вдоль Черного шляха, за частоколом рудни.

Затем старшина с гетманом пошли глядеть на испытание пушки, недавно только законченной. Носач засучил рукава кунтуша, лихо забил заряд войлочным пыжом, сам вкатил в дуло ядро, сам зажег фитиль, поднес к запальнику и отскочил в сторону.

Пушечный выстрел расколол степную тишину и долгим эхом пошел над долипой Веприка.

Хмельницкий, взявшись за бока, засмеялся.

— Хороший из тебя пушкарь, Тимофей!

Генеральный обозный раскраснелся.

— С этого начинал десять лет назад, — сказал не без удовольствия, точно хотел напомнить всей старшине — не с полковничьими перначами в руках родились.

Обедали гости у Медведя в дому. Гетман сидел на почетном месте. Ел и пил мало. Гармаш то и дело вырастал за спиной, угощал то тем, то другим. Подливал в серебряную чарку вина из округлого медведика, приговаривая:

— Заморское, ваша ясновельможность, из самой Венеции.

Хмельницкий на эти слова только глазом повел. Гармаш закашлялся, проворно отошел в сторону. Выговский поднял кубок, встал.

— Думаю, пан гетман, следует здоровье папа Степана Гармаша выпить. Хорошее дело начал. Хвалы за него достоин.

— А что ж, Гармаш молодец,— подхватил Носач, уже успевший дернуть несколько чарок старой литовской водки, настоянной на можжевеловых ягодах и зверобое.

Хмельницкий, будто и не слыхал сказанного писарем, обернулся к Артамону Матвееву, который сидел по правую руку, коснулся чарой его кубка, сказал дружелюбно:

— Твое здоровье, воевода!

— Будем здоровы, гетман,— отозвался Матвеев, с усмешкой покосившийся на Выговского.

Выговский смешался, но тоже протянул кубок к Артамону Матвееву.

Гармаш оробел. Присел на краешек скамьи рядом с Иваничем. Тот толкнул его локтем, точно подбадривал: «Ничего, не тужи, все уладится». А Гармашу пришло на память давнее. То и дело вспоминал, как Хмельницкий швырнул его наземь перед мужичьем, оскорбил. А за что? Кричал люто: «Зачем нищих плодишь?» Такие обиды не забываются.

...Работные люди собрались перед хатой Пивторакожуха. Александра поставила на стол под липой три сулеи питьевого меда. Василько прижимался к отцовским коленям. Слушал, о чем толкуют взрослые.

Чуйков лежал на чердаке. Крыша нагрелась на солнце. Вспотел так, что рубаха промокла. Сквозь щелку поглядывал сверху на людей, усевшихся вокруг липы. Больше всех расшумелся Окунь:

— Вот, слышите, что гетман Демиду сказал: снова войне быть...

— Отчего быть, если она и не прекращалась! — сказал работный человек Возный.— Это у нас здесь тихо, а на Горыни, за Днепром, там стрельба и не утихала...

— Вот погоди, и тебя в войско возьмут,— пообещал Окунь.

— А я с охотой,— отозвался Возпый.— Лучше, чем здесь железом шкуру с себя сдирать.

Кузнец Гулый, потирая руки после доброй кружки меда, удивленно сказал Окуню:

— Гляжу на тебя и удивляюсь, Грицько: не научила тебя беда. Чего хочешь? Ты только подумай: веру отцовскую исповедовать можем беспрепятственно, униатских попов выгнали, панами-ляхами и не смердит... Чего тебе еще захотелось?

— Кожух без сорочки не греет,— многозначительно заметил Окунь.