— Как не понять,— даже обиделся Гармаш,—дело известное!

— Много знаешь. Это худо. Может, память тебе проветрить?

— Тебе, пан генеральный, от того выгоды никакой.

— Сколько взял с Виниуса? — спросил вдруг Выговский.

Гармаш откинулся на спинку стула,

— Господь с тобой!

— А злотые с тобой! — насмешливо проговорил Выговский.— Ну? Я жду!

— Тысячу злотых,— тихо ответил Гармаш.— Это он сам сказал тебе, пан писарь?

— Ты сказал,— засмеялся Выговский.— Хвалю за проворство. Оставь себе все.

Гармаша это не обрадовало. Щедрость эта обозначала, что вскоре придется дать больше.

— С Носачом поладили?

— Да!

— Что-то ты нынче, пан Гармаш, скуп на слова.

— Я не только деньги берегу,— хмуро пошутил Гармаш.

— Погоди, вот московские гости понаедут, будет у тебя новое кумпанство... Теперь одного царя люди. Придется потесниться. Может, и твои собственные рудни отберут.

Гармаш зорко поглядел на Выговского, стараясь отгадать, куда клонит генеральный писарь. Выговский больше не сказал ничего, и, вздыхая, Гармаш со злою решимостью заключил:

— Хорошо, что царь один, а карману лучше, когда врозь.

— Только карману? — спросил Выговский, не отводя пронзительного взгляда от круглого лица Гармаша.

— Я о прочем не знаю,— уклонился тот опасливо.

Выговский ударил кулаком но столу.

— Брешешь! Знаешь. Больше, чем тебе положено знать, знаешь, пан негоциант!

— Не кричи,— взмолился Гармаш, протягивая руки к Выговскому,— могут услыхать! — он кивнул на дверь и замер в ожидании: что еще скажет Выговский?

— Поедешь в Веприк. Наладь все, как сказано тебе раньше. Ни о чем не беспокойся. Я ночью выезжаю в ставку гетмана. Капуста собственной персоной прибыл из Бахчисарая,— как бы припомнив, добавил он вдруг.

— Пора бы Капусту пошинковать,— жалобно посоветовал Гармаш.

— Еще не пора. Хозяин из тебя никудышный. Кто капусту в июне шинкует!

— Тебе лучше знать,— согласился Гармаш.

На том разошлись

Поутру, когда Выговский еще был в постели, прибежал есаул Цыбенко.

— Пан генеральный, к гетману кличут!

Выговский опустил на ковер жилистые ноги. Лязгнули зубы. Заорал на Цыбенка:

— Сапоги! Штаны! Кунтуш!

Как же это он сам сюда прискакал? По какому делу? Никак не мог натянуть сапоги. Цыбенко стоял у порога, Выговский налитым кровью глазом приметил его угодливую физиономию, взвизгнул:

— Пошел вон!

Конь мигом пронес его по улице. Когда вошел в канцелярию, там уже были Носач, Иванич и игумен Черниговского кафедрального собора Зосима. Поздоровался с гетманом по чину, как положено, стал у стола, за которым сидел Хмельницкий. Гетман кивнул головой, сказал приветливо:

— Садись, писарь.

Выговский послушно опустился на лавку рядом с Иваничем. Мелькнула мысль: «А где же Капуста?» Скрипнула боковая дверь: щуря глаза на яркий солнечный свет, заливавший канцелярию, вошел Лаврин Капуста. Направился прямо к скамье, где сидели Выговский и Иванич. Пожал им руки и сел рядам с Выгодским. Выговский покосился на Капусту и спросил:

— Как ездилось?

— Хорошо,— коротко ответил Капуста.

Гетман взглянул в их сторону. Выговский прислушался к тому, что говорит игумен.

Отирая потный лоб большим пестрым платком, Зосима жаловался:

— Черниговский полковник Семен Подобайло своевольничает.

— Он теперь, отец игумен, но своевольничает, а воюет шляхту польскую,— заметил недовольно Хмельницкий.

Зосима затряс своей черпой длинной бородой, оставил без ответа гетманские слова, для порядка помолчал и возобновил жалобы:

— Повелел оный Подобайло Семен, чтобы все железо из руден нашей святой обители забрать для войска и наперед всякое железо, кое будет сработано на руднях наших, в войско забирать. На имущество дома божьего руку наложил. Где такое видано?

Игумен Зосима с негодованием развел руками, оглядел по очереди сидевших перед ним Выговского, Капусту, Носача, словно ожидал от них поддержки. Не дождавшись, снова обратился к Хмельницкому:

— Тебе, гетман, челом бью. Не о своей корысти забочусь. Для блага обители святой все сие чиню. Уповаю на тебя одного, на защитника веры нашей: смири своеумца, запрети бесчинства его, богопротивные и бессмысленные, за кои в аду гореть ему и ответ перед святым Зосимой, покровителем обители нашей, на том свете держать придется.

Хмельницкий наклонил голову. С трудом перевел дыхание. Приехал вершить важные дела. А тут игумен вороном налетел, вцепился когтями, долбит и долбит словами своими лживыми. Послать бы его туда, где раки зимуют. Да негоже так поступать. Худое слово скажешь — крик пойдет по всем церквам и монастырям. Чего доброго, митрополит отлучит от церкви. Теперь только дай Коссову за что ухватиться... Заговорил как можно ласковее:

— Пан-отец, Подобайло поступал так, ибо мой универсал на то выдан.

Зосима удивленно поднял глаза на гетмана, хотя хорошо знал, чью волю осуществляет полковник Подобайло.

— Мой универсал, пан-отец,— повторил Хмельницкий.— Железо нам в великом числе потребно. Ты, пан-отец, в обиде не будешь, за железо тебе заплатят злотыми, сколько скажешь.

— Не мое железо, рудни не мои, божьи,— пробормотал игумен.

— Богу деньги наши не нужны,— сказал Хмельницкий,— выходит, и платить некому.

Игумен заерзал на месте, точно кто-то под него раскаленные угли подкинул.

— Молебен служил я, пан гетман, о даровании тебе победы над ляхами! — не то с сожалением, не то с упреком проговорил игумен.

— За молебен спасибо тебе,— наклонил голову Хмельницкий,— а о руднях не заботься. Твои были, твоими и останутся. Но только уж на время войны железо войску давать придется. Вам в божьем доме к чему железо? Кресты ведь у всех монахов есть?

Игумен побагровел. Дернул на груди золотой крест. Недобро блеснул глазами.

— Решетки вокруг наших святых, покоящихся на кладбище монастырском, делать нужно, ворота давно истлели, в келиях послушников железные двери нужно сделать...

— А разве они бежать собираются, послушники твои?

— Не шути, пан гетман,— возвысил голос игумон.

— Я не шучу,— процедил сквозь зубы Хмельницкий.— Для войны, которую ведем теперь вместе с народом русским против гонителей веры вашей православной, коварных латииян, всем жертвую.— Голос гетмана зазвенел.— Всем, отче игумен, и железом не токмо монастырским, а будо понадобится, повелю колокола на пушки перелить.

Игумен в испуге вскочил с места.

— Грех, грех! — поспешно заговорил оп.

— Мой грех, я и искуплю его перед богом. А ты своего греха не искупишь, ежели супротив латинян не пойдешь войной, Неужто хочешь, чтобы в твою обитель униаты пришли?

— Что ты, пан гетман! — Игумен протестующе замахал рукой, схватился за крест.

— Деньги за железо обители уплатить немедля,— приказал Хмельницкий Иваничу.

Зосима, пряча глаза иод бровями, пробормотал благословение Хмельницкому, ткнул крест ему в губы, не убирал руки, словно ждал, что гетман приложится к ней.

Хмельницкий руки ему не поцеловал.

Быстрыми шагами, подметая пол длинной рясой, игумен вышел из канцелярии.

— Голова раскалывается,— пожаловался Хмельницкий, садясь в кресло и опершись локтями о край стола.

— Отдохнул бы,— благожелательно посоветовал Выговский,— С попами этими хлопот но оберешься.

— Со всеми вами хлопот не оберешься,— тихо сказал Хмельницкий.— Немедля составь универсал,— заговорил он, — на руднях, какие принадлежат монастырям Киево-Печерскому, Софиевскому, Новгород-Северскому, все железо сдать войску. Все!

— Слушаю,— угодливо ответил Выговский.

Хмельницкий помолчал, глядя поверх головы Выговского на стену, где на ковре висели лук и стрелы — прошлогодний подарок хана Ислам-Гирея, сказал:

— Собирайся в дорогу, пан писарь.

Выговский побледнел. Задрожали пальцы, державшиеся за край скатерти. Голос его прозвучал глухо, когда он, не удержавшись, спросил;

— Куда?

— В Казикермен, менять ширинского князя и полоненных татар на наших иеволышков. Капуста договорился.