Глава седьмая.

Портер

— Суч… — Я успел вовремя прикусить язык, прежде чем ушей, бегающих поблизости детей, достигло моё сквернословие. — Извини, Портер. Не могу я этого сделать. Я нужен Энджи. Ты хотя бы знаешь, как пользоваться грилем, правда? — исковеркал я речь своего брата, счищая с решётки и выбрасывая ещё один сгоревший гамбургер в урну рядом, в которой уже находилось, по меньшей мере, десяток его собратьев в таком же состоянии.

Нет. Ответ — нет. Я не знал, как пользоваться грилем — по крайней мере, не по назначению. Я просто спустил этот день по шкале «Мужественность» на все сто один. Сказал ли я об этом Таннеру? Чёрт возьми, нет. Мой брат — засранец. Он кинул меня за пятнадцать минут до нашего приезда сюда из-за какой-то женщины, с которой он должен был встретиться примерно через семь секунд, потому что она нуждалась в его поддержке, так как умерла её собака. Я люблю собак, как и любой другой парень, но это — чересчур. Он знал, как сильно я зависим от него.

А потом он, как в каком-то шоу «16+», повесил трубку и отключил телефон.

Я шлёпнул ещё порцию слепленных котлет на гриль. Воспользовавшись длинной, металлической лопаткой, я поправил их и тихо приказал:

— Чёрт возьми, не подгорайте.

Без преувеличения можно было сказать, что вся эта ситуация очень напрягала меня. То, что я сжёг сотню булочек, навряд ли расположит меня к доктору Миллс. Но только сегодня утром я держал Трэвиса, боровшегося с очередным приступом. Что-то должно произойти. Моё внимание отвлекли от шипящего гриля, и я осмотрел толпу. Дети без остановки бегали по травянистому парку, подбегая то к столику с закусками, то возвращаясь к товарищам по игре. Там должен быть и Трэвис. Вместо этого, он дома с моими родителями, лежит в постели, чувствуя себя ужасно, даже для того, чтобы пойти в школу. Его иммунная система настолько истощилась, что я был вынужден принять решение забрать Ханну из яслей, которые ей так нравились, чтобы она не приносила домой ещё больше микробов. Ей бы тоже понравился этот чёртов «Весенний праздник».

Неуловимые нити запаха сахарной ваты вились в воздухе, пока резкий шум машины, делающей мороженое, не прервал классические песни Диснея, доносящиеся из громкоговорителя. Стайка маленьких девочек пробежала мимо, когда моё внимание привлекло движение справа.

Женщина наклонилась под верёвками, разделяющими зоны гриля и игр, и её длинные, черные волосы взлетели, заслоняя её лицо, от внезапного порыва ветра.

— Привет, — сказала она, её голос был похож на звуки, издаваемые роботом.

Пока она боролась с волосами, убирая их с лица, я воспользовался моментом, чтобы разглядеть её тонкие черты лица. Она была симпатичной, маленькой, одетой в тёмные джинсы и огромную толстовку, в которую она укуталась, спасаясь от холода и листьев, и никакого намека на косметику, только чистая, оливкового цвета кожа. Она напомнила мне девушку, которую я мог бы встретить в одном из переполненных кафе в середине августа, отчаянно притворяющуюся, что сейчас уже декабрь: тёплый свитер, глаза, смотрящие в книгу, пухлые губы, потягивающие, испускающий пар, горячий шоколад, в то время как горячее солнце полыхало за её спиной.

Очаровательная, чтобы заметить.

Закрытая, чтобы держаться подальше.

Прекрасная, чтобы думать о ней и через несколько дней.

— Эм… привет, — неловко повторила она, так и не дождавшись от меня ответа. — Банку?

Я моргнул и проследил по её тонкой руке к ладони. Разумеется, она протягивала мне пустую банку с зеленой крышкой, центр которой был прорезан под узкую щель.

— Для билетов. Рита сказала, что вам нужна одна.

Я снова посмотрел на неё, заметив бисеринки пота, покрывающие её лоб. И, наверное, для того, чтобы достичь максимальной отметки в категории «Неловкость» за сегодня, я ответил:

— Тебе жарко.

Боже, Портер.

Её брови выгнулись, и она поставила банку рядом с грилем.

— Правильно. Что ж, не буду отвлекать вас.

— Дерьмо. Подожди. Мне очень жаль. Я неправильно выразился. Я хотел сказать, что тебе, наверное, жарко. Сегодня почти восемьдесят градусов по Фаренгейту.

— Правильно, — сухо сказала она, продолжая отступать.

— Серьёзно, я не имел в виду… о чёрт! — простонал я, когда из гриля вырвалось пламя.

Схватив бутылку воды, я опрокинул её на пламя. Потом я вытер лицо ладонью, но огонь не унимался, вспыхивая с другой стороны.

Да. Факт. Я собирался спалить парк.

Хорошие новости: здесь находился почти весь медицинский персонал.

Плохие новости: я мог помахать рукой на встречу с доктором для Трэвиса.

— Осторожно. — Появилась женщина рядом со мной и скользнула в узкое пространство между мной и грилем. Её длинные темные волосы ударили меня по лицу, пока она крутила ручки, чтобы унять огонь.

Рваный вздох облегчения вырвался из моих легких.

— Христос, всё могло закончиться плохо.

Она повернулась ко мне лицом, не было сомнения — если бы её взгляд мог замораживать, то я бы превратился в льдышку.

Натянуто улыбаясь, я сказал:

— Думаю, гриль неисправен.

— Гриль или вы? — возразила она.

— Определённо гриль.

Быстро она вытряхнула на землю сгоревшее мясо и снова посмотрела на меня.

— Вы знаете, что корову уже убили, не так ли? Нет нужды наказывать её ещё сильнее. — Ее детские слова должны были вызвать во мне желание улыбнуться, но она вовсе не шутила.

Сузив глаза, я пытался найти ответ. Интуиция подсказала быть мерзавцем, но рассудительность всё же выиграла.

— Грубо, — воскликнул я.

Она скривила губы.

— Говорит мужчина, уставившийся на меня, как будто недавно вышел из тюрьмы.

Мне хотелось рассмеяться. Мне понравилось её необычное чувство юмора, к тому же она была абсолютно права. Я не сводил с неё взгляда.

Но снова… в мозгу появилась мысль, что это была не шутка.

Женщина не была открытой книгой.

Пока не была.

Песня из громкоговорителя изменилась, и детские повизгивания и выкрики «ура» сигнализировали об их буйном одобрении.

Это произошло так быстро, что если бы здесь был кто-то ещё, я бы даже не заметил его.

Но она была здесь. И я сразу же заметил кое-что.

Я видел это в зеркале каждое утро, когда просыпался, и каждую ночь, когда засыпал.

Понизив голос, я потянулся к ней, отчаянно надеясь поднять ей настроение.

— Ты в порядке?

— Конечно, — отрезала она.

Холодная, спокойная, собранная.

Прячет самое сокровенное у всех на виду.

Это было почти так же интригующе, если не разрывало сердце на куски.

Она посмотрела на меня, пока я навис над ней.

— Что ты делаешь? — огрызнулась она, отстраняясь от меня.

— Ничего, — ответил я.

«Всё», — подумал я.

Я наклонился ближе, и встретился с её темными глазами.

Святое. Дерьмо.

Вот оно, полыхает в её глазах.

Пустота.

Моя пустота.

Я был мастером скрывать свои эмоции от внешнего мира. Прятать их не только от мира, но и от самого себя слишком хорошо. Если я буду скрывать боль и страх, то у них не будет силы властвовать надо мной. Но на протяжении всех этих лет распространившаяся пустота была еще хуже.

Моя улыбка стала маской для детей.

Мой смех — личина, чтобы провести семью по проторенной дорожке.

Двигаясь вперед все это время – я чувствовал, что умирал.

И вот он, как маяк в темноте, светится внутри неё.

— Привет, — прошептал я, как будто мы были давнишними друзьями.

Она моргнула и вытянула голову, чтобы посмотреть на меня.

— Привет?

Она думает, что я сумасшедший, и я не мог опровергнуть этот факт. Потому что я, чёрт возьми, думал также.

Но это не помешало мне улыбнуться и повторить.

— Привет. — Когда она беспомощно уставилась на меня, я добавил: — Для справки, в моём словаре найдётся тысячи слов, но, кажется, сейчас я застрял на этом.

Крошечная улыбка, которую я когда-либо видел, тронула женские губы.

Она и раньше была прекрасна. Но в эту секунду она стала необыкновенной.

Её темно-коричневые глаза осмотрели меня в поисках чего-то и снова вернулись к моим.

— Ты меня пугаешь.

Я усмехнулся.

— Ты меня тоже пугаешь.

— Может тебе стоит притормозить… тогда?

Без колебаний я кивнул:

— Согласен.

— Сегодня? — подытожила она, но на её губах всё ещё красовалась едва заметная улыбка. Нет. Эта женщина не была груба. Не была сукой. Она просто выживала.

Так же как и я.

Покачав головой, я заставил себя оторваться от неё, пока совсем не напугал.

— Да. Извини за это.

Она нервно огляделась, прежде чем снова посмотреть на меня.

— За какую часть? Когда ты спалил бургеры или вторгся в личное пространство?

Я словно выдохнул из себя комок и снова включил чувство юмора.

— Спалил бургеры? — я указал на эту коробку с неисправностями. — Ты не можешь заявить, что я сжёг их, потому что я называю это борьбой за полезную пищу. Никто не заработает кишечную палочку в мою смену.

Она улыбалась мне. И это не было фальшивкой. Не было маской. Даже не было пустым.

Это было подлинно и игриво.

И невероятно сногсшибательно.

Я говорил-говорил, опасаясь, что её улыбка исчезнет.

— Правда, это ведь генетическое заболевание. Я не получу этот ген от поджаривания сырого мяса.

— Ты получил этот ген от сырого мяса? — спросила она, уголок её рта дернулся, как будто она пыталась сдержать эту чертову мою любимую улыбку.

Я усмехнулся.

— На самом деле, их у меня уже два. — Я махнул руками в воздухе и попятился назад к кулеру. После того как я извлёк поднос из нержавеющей стали, я отнёс его обратно к девушке.

— Ух ты, — выдохнула она. — Не думаю, что когда-либо видела кого-нибудь, кто нёс бы так мясо.

Я пожал плечами.

— Я использую свои силы во имя добра.

— Миру нужно больше таких героев, как ты, — сказала она, пока крошечная улыбка становилась всё шире и шире.

Волосы на затылке встали дыбом, как будто я стал свидетелем какого-то непонятного чуда.

— Я делаю всё возможное для человечества.

А затем произошло что-то лучшее.

Настоящее, честное слово, хихиканье прорезало воздух.

Чёрт. Эта женщина.

Она начала размещать котлеты на гриль по бокам от основного жара.