Глава тринадцатая.

Шарлотта

Я всю оставшуюся жизнь буду помнить те моменты, проведённые с Портером Ризом в моём кабинете.

Тот момент, когда мир, наконец-то, остановился, даже если на самом деле это было не так.

Пациенты ожидали моего внимания, но мне было всё равно. Я ждала более десятилетия, чтобы безболезненно сделать хоть один вдох. И как бы я не старалась отрицать это, ничто не причинит мне вред рядом с Портером, даже если нас окружала тьма.

Как Портер это сделал, я не знала. Он не до конца понимал мою ситуацию. Но и не притворялся. Он не забрасывал мудрыми словами или советами, или не пытался рассказать мне, как жить дальше. Он просто слушал и обнимал меня.

Он что-то говорил, я знаю. Но те моменты были переполнены эмоциями. Это было чем-то само разумеющимся рассказать ему о Лукасе. Наши ситуации были другими, но похожая тень прошлого отпечаталась на обеих наших душах.

Но когда я цеплялась за него, пытаясь выполнить непосильную задачу — собраться в одно целое, меня озарило, что тьма — это всё, что у нас было.

При свете мы жили в противоположных друг от друга полюсах.

У Портера были его дети. Его будущее заключалось в балетных спектаклях и бейсбольных матчах. А после того как я услышала его историю, я была рада за него. Правда. Но я не смогла стать частью этой жизни.

Это была его. А не моя жизнь.

А когда он послал мне грустную улыбку и большими пальцами потёр под моими глазами, я поняла, что он тоже это осознал.

Надо же было мне связаться с отцом-одиночкой. К тому же испытывать ещё такие чувства. У моей кармы явно садистские наклонности.

Взглянув наверх на него, я тихо спросила:

— Итак, что теперь? — тем не менее, я не хотела его ответа.

Он пожал плечами, но не безразлично. А разочарованно. Душераздирающе. Это было так правдоподобно, и не имеет значения, что я хотела обратного.

Я вздохнула.

— Даже если мои слова прозвучат как от влюблённой девочки-подростки, ты мне всё равно нравишься.

Его лицо просветлело.

— Мне нравятся девочки-подростки, — брови Портера нахмурились, когда он быстро поправился: — Неважно. Забудь об этом. В голове это прозвучало лучше.

Хихикая, я стиснула его.

Застонав, он ответил:

— Есть ли шанс вернуться в субботний вечер?

— Он что-нибудь бы изменил?

Портер наклонил голову, чтобы лучше видеть меня, его голубые глаза потемнели и посерьёзнели.

— Нет. Но это не значит, что я не повторю своего предложения.

В желудке что-то перевернулось. Боже, он был таким хорошим.

Это может сломать меня ещё больше, чем то, что я позволила ему уйти, но мне нужно покончить с этим прежде, чем у меня появится возможность умолять его остаться.

— Портер, я бы хотела. Я просто… — Я закрыла глаза и выскользнула из его объятий, признавшись самой себе, что одно слово, которого я боялась, начало диктовать, как мне жить. — Не могу.

— Знаю, — ответил он, позволив своим пальцам остаться на моём плече, пока я ещё была в пределах его досягаемости.

Обхватив талию рукой, я пыталась вытолкнуть холод, завладевший мной от потери его тепла, и выдохнула:

— Извини.

Его губы — красивые, пухлые, созданные для поцелуев — скривились.

— Не извиняйся. Всё в порядке. Серьёзно, не так уж я и хорош. Поверь мне. Ты заслуживаешь лучшего.

Я закашлялась одновременно и от смеха, и от слёз. Указав на глаза, я ответила:

— Это нелепо. Мы едва знаем друг друга. Ты, должно быть, думаешь, что я сумасшедшая.

Он усмехнулся, этот глубокий, мужественный звук, который я так сильно любила, лишь усилил боль внутри моей груди.

— Если ты сумасшедшая, Шарлотта, я — безумный. И это действительно хреново.

Боже! Тот факт, что он чувствовал то же самое, лишь делал ситуацию ещё хуже.

Портер убрал с плеча мои волосы, легко касаясь своими пальцами моей кожи.

— Как насчёт этого? Если ты когда-нибудь решишься, обещай мне, что я буду первым, кто об этом узнает. Думаю, я задолжал тебе поцелуй.

Я выдохнула в ответ и спросила:

— Сколько лет твоей дочери?

— Почти четыре.

Я проглотила смешок.

— Ты везунчик. Женщины Миллс в таком возрасте и правда хороши. Имею в виду, что из-за своего трудолюбия, я умру от сердечного приступа прямо на рабочем месте, когда мне исполнится сорок, но если я продержусь так долго, тебе действительно угрожает опасность.

Он улыбнулся, а мне снова захотелось заплакать. Боже. Что, чёрт возьми, со мной творится?

Ах, да. Первый мужчина, к которому я что-то почувствовала за такое долгое время, уходил из моей жизни. А я почти поспособствовала в этом, узнав о его детях.

Когда он поцеловал меня в лоб, я резко вдохнула и позволила миллиону воспоминаний пронестись перед своими закрытыми глазами.

Воспоминания, как я смеялась, как горели глаза Портера, когда он смотрел на меня, о широкой улыбке на его лице.

Воспоминания, как он целовал меня, дав обещание, сделать это.

Воспоминания о нас, свернувшихся на диване, вместе смотревших телевизор, в то время как позади, потрескивал огонь в камине, но это тепло, исходившего от его груди, мог дать мне только он.

Воспоминания о том, как он любил меня, медленно и отчаянно.

Воспоминания о том, как я возвращаюсь домой к нему после долгого рабочего дня и утопаю в его объятиях несколько секунд, перед тем как засну.

Воспоминания о том, как мы смотрим за ярким рассветом вместе.

Воспоминания, которые никогда не существовали.

А потом Портер ушёл.

Он ничего не сказал, просто попятился к двери моего кабинета, но слова прощания всё равно висели над нами. Сердце билось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку, при каждом его шаге, приближающим к выходу.

Он так и не отвёл от меня взгляда. Это было одновременно и наказанием, и подарком, потому что впервые с нашей встречи, у меня появилась возможность увидеть ошеломляющую пустоту в глазах Портера.

Я ненавидела её почти так же, как и любила. Он живет в том же аду, но один обед, один ужин и почти полчаса в его объятиях привели его ко мне.

Достаточно.

И наблюдая, как дверь становится всё ближе к его спине, я смирилась с тем, что так должно быть.

Или нет.

После этого дня, рассвет станет ещё темнее.