Глава первая.

Портер

— Папочка?

«Да», — подумал я, но слишком сладко спал, чтобы эти слова смогли вырваться наружу. Прошло несколько недель, пока я не получил настоящий отдых. Мотаясь между работой и детьми, я находился на грани истощения.

— Папочка?

Я здесь, малыш.

— Папочка! — закричала она.

Я вскочил с кровати, пошатываясь и оглядывая комнату.

Она стояла в дверном проеме, её длинные каштановые волосы были спутаны, а глупая ночная сорочка «Hello Kitty», которую она надевала, настояв на том, чтобы спать в ней каждый день на прошлой неделе, волочилась по полу.

— Что случилось, Ханна? — спросил я, тыльной стороной ладони стирая остатки сна из глаз.

— Трэвис не может дышать.

Три слова, порождающие мои кошмары, преследующие мои сны и живущие со мной в реальности.

Отбросив одеяло назад, я вылетел из кровати. Мои босые ноги стучали о пол, когда я бежал по коридору в сторону его спальни.

Ханна начала спать с ним несколько недель назад. Её старший брат реагировал на это так, будто это было сродни жестокой и необычной форме пыток, но втайне я думал, что ему это нравилось.

И хотя ей было три с половиной, мне было комфортнее чувствовать себя в этом мире, зная, что с ним кто-то был в ночное время суток.

Широко распахнув дверь, осторожно, чтобы не порвать плакат Minecraft, который мы повесили чуть раньше сегодня, я поспешил к его кровати, чтобы обнаружить, что она пуста.

— Трэв? — позвал я.

Мне ответила Ханна.

— Он в ванной.

Я ударился о коробку с лего и открыл нижний ящик тумбочки, чтобы достать ингалятор. Неожиданно, груда пустых бутылок из-под Gatorade упала с кровати.

Когда я выбежал из комнаты, меня пронзила гордость. Это мой мальчик. Чёрт возьми, больным застрял в постели всю прошлую неделю, но каким-то образом, найдя в себе силы, смастерил ловушки в своей комнате.

— Эй, — прошептал я, когда повернул за угол в ванную комнату.

Тугой комок образовался в животе. Его тоненькое тело сидело на краю ванны, его плечи сгорбились, а локтями он упирался в бёдра. Пот залил его бледное тело. Глубокие, тяжелые вдохи, не доходящие до лёгких, с каждым разом выгибали его спину назад.

— Пожалуйста… нет, — вздохнул он.

Я знал, о чём он просил, но я не мог обещать ему этого.

— Шшш, я понял.

Я погладил его тёмные коротко стриженые волосы и сделал всё возможное, чтобы замаскировать своё беспокойство. Я всегда так делал, когда ехал на работу, сажая его в машину.

Всю неделю он был на антибиотиках, но инфекция так и не покидала его лёгкие. Месяцы назад ингалятор Трэвиса был не более чем дорогой картонной упаковкой, собирающей пыль. Но за последние несколько недель всё стало так плохо, что пришлось купить запасной, чтобы держать его в своей комнате.

Я думал, что это плохо, когда и дня не проходило без этого дыхательного аппарата, но теперь нам нужно было три.

Моему сыну было одиннадцать. Он должен был играть в футбол и быть маленьким шалуном, поддразнивая девочек, которые ему нравились, а не просыпаться в три часа ночи, борясь за выживание. С каждым днём, когда он всё больше и больше погружался в это, я испытывал страх, что однажды потеряю его.

Его лёгкие завибрировали, когда он с силой втянул в себя воздух так, что хрипы были слышны по всему дому.

Знакомое шипение заполнило комнату, когда активировался ингалятор.

— Успокойся и постарайся дышать, — прошептал я, моё сердце разрывалось, когда я просунул палочку между его сжатых губ, его бледная и трясущаяся рука поднялась, чтобы удержать её на месте.

Иисус. Это было плохо.

Я опустился на холодную плитку у ног сына, моё сердце билось где-то на уровне горла, и я обхватил его бедро рукой. Мой мальчик был бойцом, поэтому я не был уверен, что своим присутствием чем-то помогал ему, но наша связь творила чудеса.

Мы начали дышать вместе, и через несколько минут я почувствовал головокружение. Я не мог представить, как он мог до сих пор оставаться в вертикальном положении.

Пожалуйста, Боже. Сколько раз за последние три года я торговался с Богом о здоровье Трэвиса, наверное, я уже должен был стать священником.

Тиски сдавили мою грудь. Ингалятор не помогал. По крайней мере, не так быстро действовал.

Волна страха нахлынула в животе. Он будет ненавидеть меня. Но я его родитель; это моя работа принимать трудные решения — даже если они уничтожат меня. Его боль и борьба бежали по моим венам тоже. Это была не только его битва. Это влияло на нас всех. Если с ним что-то случится, мне придётся всю жизнь нести эту дыру в сердце.

Я обещал ему, что буду о нём заботиться. Я не обещал ему, что буду его другом, пока у меня есть подобные обязанности.

— Ханна, не могла бы ты взять папин сотовый?

— Нет! — подавился Трэвис.

Я закрыл глаза и прислонил голову к его плечу.

— Приятель, мне жаль.

— Я… не … поеду, — прохрипел он.

Я с трудом сглотнул, чтобы подавить эмоции. Я должен быть сильным за всех нас — независимо от того, что сердце разрывалось на части.

Я не смогу снова пережить это.

Но я должен пройти через это снова.

— Ты должен, Трэв.

Сын вскочил на слабые ноги, но его чувство равновесия было нарушено, и он, споткнувшись, начал падать вперёд.

Поднявшись, я поймал его за талию, прежде чем он проломил бы себе череп из-за суеты. Ингалятор с грохотом упал на пол, хрипы усилились, когда Трэвис начал бороться со мной.

Его движения были вялыми, руки медленными, но всё равно каждый удар убивал меня, возможно, он бы смог стать чемпионом по боксу. Бог знал, что я смог бы отправить его в нокаут, успокоив его тем самым.

— Извини, — пробормотал я, потянув его к себе на грудь.

— Я ненавижу тебя, — воскликнул он, отказываясь сдаваться.

Это не так. Трэвис любил меня. Я знал, что это было такой же правдой, как небо являлось синим. Но если ему нужен был выход для его гнева, то я был бы весь в его распоряжении дни напролёт.

Я мягко сжал его.

— Прости меня.

Он не обнял меня в ответ, но мне это и не было нужно. Я просто хотел, чтобы он продолжал дышать.

Когда Ханна появилась с моим телефоном, я направил Трэвиса, чтобы усадить его на бок.

Как я и ожидал, он плакал. Я не мог винить его. Я тоже, чёрт возьми, хотел кричать.

Это было несправедливо. Ничего из этого.

Подняв телефон к уху, я нажал «звонок». Когда послышались гудки, я наклонился и подхватил ингалятор, чтобы передать его моему сыну.

— Закончи его, а потом мы поедем в больницу.

Он уставился на меня, испепеляя взглядом, но он был слишком слаб, чтобы иметь возможность вырвать телефон из моей руки.

Сонное «Хэлло?» раздалось из телефона.

— Мама. Эй, ты можешь встретить нас в больнице, чтобы забрать Ханну?

Её кровать заскрипела, видимо, она начала выбираться из неё.

— Насколько плохо?

Я взглянул на Трэвиса, наблюдая, как его покачивает при каждом вдохе. Он не посмотрел на меня в ответ, но он слушал.

— Ханна, будь со своим братом, — приказал я, выходя из ванной.

Я не отвечал на вопрос матери, пока не оказался в своей комнате. Я прошёл прямо к своему шкафу, переоделся в джинсы и рубашку, а потом скользнул в кроссовки.

— Очень плохо.

— О Боже, — прошептала она. — Да. Хорошо. Я в пути. Поторопись, но веди машину осторожно.

Затем я подошёл к комоду, чтобы забрать оттуда кошелёк и ключи. Закрыв глаза, я ущипнул себя за кончик носа.

— Да. И тебе того же.

С глубоким вдохом, который, как я надеялся, поможет облегчить мою боль, не оставляющей меня долгое время, я открыл глаза.

На меня смотрела Кэтрин.

Я не был уверен, почему я оставил её фото на комоде. Я говорил себе, что это для детей. Таким образом, они чувствовали, что она по-прежнему является частью их жизни, несмотря на то, что нас теперь осталось только трое.

Я поднял фотографию. Она улыбалась на камеру, её карие глаза блестели от не нашедших выхода эмоций, Трэвис, завёрнутый в пеленальное одеяльце всего лишь несколько часов назад, спрятался в её руках. Я провёл пальцами по его тёмным непослушным волосам, как будто расчёсывая их, но мой взгляд не отрывался от его матери. Прошло всего три года с её смерти, но многое изменилось.

Она бы знала, что делать с Трэвисом. Как исцелить его. Может не физически, хотя бы эмоционально. Я вспомнил тот первый раз. Я мчался к дому, как безумный, вызывая 911, пока она спокойно сидела рядом с ним, потирая спину и нашёптывая успокаивающие слова. Агония была внутри неё, но она держала себя в руках ради него, умение, которому я учился более трёх лет. Она всегда была хороша в том, чтобы читать настроение сына и оптимизировать вместе с ним дозу медикаментов. Если он в чём-то нуждался, она инстинктивно это знала. Я часто думал, что одной из самых красивых вещей, когда-либо виденных мной, было наблюдение за этими двумя.

Она не заикалась. Или колебалась. Она была как кремень.

Я не был похож на Кэтрин.

Я был слабым.

И измученным.

И таким, чёрт возьми, испуганным.

Но даже если бы это уничтожило меня, я всё равно был бы с ним. Это одна из вещей, которая никогда не изменится.

Итак, нет. Я совсем не был похож на Кэтрин.

Когда я услышал, как снова заработал ингалятор, то поставил фотографию обратно на комод и уставился прямо в глаза моей жены, прошептав:

— Я так сильно, черт возьми, тебя ненавижу.