Прозорливцу дар от псалмопевца.

Он глядит в бинокль прекрасный Цейса

Дорогой подарок царь-Давида,

Замечает все морщины гнейса,

Где сосна иль деревушка-гнида.

Я покину край гипербореев,

Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,

Я скажу "селям" начальнику евреев

За его малиновую ласку.

Край небритых гор еще неясен,

Мелколесья колется щетина,

И свежа, как вымытая басня,

До оскомины зеленая долина.

Я люблю военные бинокли

С ростовщическою силой зренья

Две лишь в мире краски не поблекли:

В желтой - зависть, в красной - нетерпенье.

26 мая 1931

1.

В год тридцать первый от рожденья века

Я возвратился, нет - читай: насильно

Был возвращен в буддийскую Москву,

А перед тем я все-таки увидел

Библейской скатертью богатый Арарат

И двести дней провел в стране субботней,

Которую Арменией зовут.

Захочешь пить - там есть вода такая

Из курдского источника Арзни

Хорошая, колючая, сухая

И самая правдивая вода.

2.

Уж я люблю московские законы,  

Уж не скучаю по воде Арзни

В Москве черемуха да телефоны

И ...........................

3.

Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой

На молоко с буддийской синевой,

Проводишь взглядом барабан турецкий,

Когда обратно он на красных дрогах

Несется вскачь с гражданских похорон,

И встретишь воз с поклажей из подушек

И скажешь: гуси-лебеди, домой!

4.

Я больше не ребенок.

Ты, могила, Не смей учить горбатого - молчи!

Я говорю за всех с такою силой,

Что небо стало небом, чтобы губы

Потрескались, как розовая глина.

6 июня 1931, Москва

5.

Не табачною кровью заката пишу,

Не костяшками дева стучит

Человеческий жаркий искривленный рот

Негодует и "нет" говорит...

6.

Золотилась черешня московских торцов

И пыхтел грузовик у ворот,

И по улицам шел на дворцы и морцы

Самопишущий черный народ...

7.

Замолчи! Я не верю уже ничему

Я такой же как ты пешеход,

Но меня возвращает к стыду моему

Твой грозящий искривленный рот.

***

Как народная громада,

Прошибая землю в пот,

Многоярусное стадо

Пропыленною армадой

Ровно в голову плывет.

Телки с нежными боками

И бычки-баловники,

А за ними - кораблями

Буйволицы с буйволами

И священники-быки.

июнь 1931, Москва

На высоком перевале

B мусульманской стороне

Мы со смертью пировали

Было страшно, как во сне.

Нам попался фаэтонщик,

Пропеченный, как изюм,

Словно дьявола поденщик,

Односложен и угрюм.

То гортанный крик араба,

То бессмысленное "цо";

Словно розу или жабу,

Он берег свое лицо.

Под кожевенною маской

Скрыв ужасные черты,

Он куда-то гнал коляску

До последней хрипоты.

И пошли толчки, разгоны,

И не слезть было с горы,

Закружились фаэтоны,

Постоялые дворы...

Я очнулся: стой, приятель!

Я припомнил, черт возьми!

Это чумный председатель

Заблудился с лошадьми.

Он безносой канителью

Правит, душу веселя,

Чтоб кружилась каруселью

Кисло-сладкая земля.

Так в Нагорном Карабахе,

Я изведал эти страхи

Соприродные душе.

Сорок тысяч мертвых окон

Там видны со всех сторон,

И труда бездушный кокон

На горах похоронен.

И бесстыдно розовеют

Обнаженные дома,

А над ними неба мреет

Темно-синяя чума.

Июнь 1931

***

Сегодня можно снять декалькомани,

Мизинец окунув в Москву-реку,

С разбойника-кремля. Какая прелесть

Фисташковые эти голубятни

Хоть проса им насыпать, хоть овса!

А в недорослях кто? Иван великий

Великовозрастная колокольня,

Стоит себе еще болван-болваном

Который век. Его бы заграницу,

Чтоб доучился. Да куда там!.. Стыдно.

Река-Москва в четырехтрубном дыме,

И перед нами весь раскрытый город

Купальщики заводы и сады

Замоскворецкие. Не так ли,

Откинув палисандровую крышку

Огромного концертного рояля,

Мы проникаем в звучное нутро?

Белогвардейцы, вы его видали?

Рояль Москвы слыхали? Гули-гули!

Мне кажется, как всякое другое,

То время незаконно... Как мальчишка,

За взрослыми в морщинистую воду,

Я, кажется, в грядущее вхожу

И, кажется, его я не увижу.

Уж я не выйду с молодостью в ногу

На разлинованные стадионы,

Разбуженный повесткой мотоцикла,

Я на рассвете не вскочу с постели,

В хрустальные дворцы на курьих ножках

Я даже легкой тенью не войду.

Мне с каждым днем дышать все тяжелее,

А между тем нельзя повременить

И рождены для наслажденья бегом

Лишь сердце человека и коня...

А Фауста бес - сухой и моложавый

Вновь старику кидается в ребро,

И подбивает взять почасно ялик,

Или махнуть на Воробьевы горы,

Иль на трамвае охлестнуть Москву...

Ей некогда: она сегодня в няньках

Bсе мечется на сорок тысяч люлек,

Она одна и пряжа на руках.

Какое лето! Молодых рабочих

Татарские сверкающие спины

С девической повязкой на хребтах,

Таинственные узкие лопатки  

И детские ключицы. Здравствуй, здравствуй,

Могучий некрещеный позвоночник,

С которым проживем не век, не два!

июль-август 1931, Москва

***

С миром державным я был лишь ребячески связан,

Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья,

И ни крупицей души я ему не обязан,

Как я не мучал себя по чужому подобью.

С важностью глупой, насупившись, в митре бобровой,

не стоял под египетским портиком банка,

И над лимонной Невою под хруст сторублевый

Мне никогда, никогда не плясала цыганка.

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных

Я убежал к нереидам на черное море,

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных,

Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

Так отчего ж до сих пор этот город довлеет

Мыслям и чувствам моим по старинному праву?

Он от пожаров еще и морозов наглеет,

Самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый.

Не потому ль, что я видел на детской картинке

Леди Годиву с распущенной рыжею гривой,

Я повторяю еще про себя, под сурдинку:

"Леди Годива, прощай! Я не помню, Годива..."

январь - февраль 1931

***

Еще далеко мне до патриарха,

Еще на мне полупочтенный возраст,

Еще меня ругают за глаза

На языке трамвайных перебранок,