- Товарищ майор! А товарищ майор! - Из окна дощатого сарая высунулся по пояс красивый седовласый мужчина необычайно благородной внешности - этакий располневший витязь в тигровой шкуре. Он размахивал руками и взывал: Товарищ майор, иди сюда, кацо!

- Кто это? - спросила Лида.

- А это и есть лихаревский князь, знаменитый Ной Шошиа.

- Моди, моди! - кричал Ной.

- Здравствуйте, Ной Трифонович, - учтиво поклонился Скворцов. - Вы видите, я не один, с дамой.

- И дама бэри! Пить-кушать будэм! Брат приехал из Рустави, родной брат, дзма! Шашлык есть, вино есть! Зурна будэм играть!

- Спасибо, нам нужно на базар, - сказала Лида.

- Какой базар? - Ной даже зажмурился от отвращения. - Это не базар, а один нуль! Говори, что надо, - все будэт! У Ноя Шошиа все есть!

- Большое спасибо, Ной Трифонович, - сказал Скворцов. - Когда-нибудь в другой раз.

- Вай мэ! - горестно закричал Ной.

Они пошли дальше.

- Вы с этим Ноем Шошиа хорошо знакомы?

- В том-то и дело, что нет. Но один раз я был у него в гостях, и этого достаточно, чтобы он полюбил меня, как родного. Видите, как выходит. У нас: друг - значит гость. У них наоборот: гость - значит друг. Удивительный народ.

- А трудно ему, наверно, здесь. Зачем он сюда приехал?

- Кто его знает? Прошлый раз намекал он высоким слогом на что-то особое, на какие-то удары судьбы. Что ж, возможно... Но вот мы, собственно, и достигли цели своего путешествия. Перед нами базарная площадь - так сказать, центр райцентра. Прошу обратить внимание.

Базарная площадь была довольно велика, но как-то неприютно вся покривилась в сторону. На нее выходило несколько магазинов, из которых открыт был только один; у остальных двери были заперты, преграждены брусьями и украшены огромными висячими замками. Посреди площади у длинной коновязи жевали черное сено пять-шесть лошадей, запряженных в телеги; все они одновременно, словно по команде, взмахивали хвостами, отгоняя слепней, - какие-то лошадиные автоматы. У запертых дверей магазина "Хлеб" ожидала на солнце кучка женщин в темных одеждах, с кошелками в руках. Все женщины были низко, по самые глаза, повязаны платками, а из-под платков виднелись мертвенные, известково-белые лица, похожие на маски.

- Это косметика, - пояснил Скворцов. - Чтобы не загорать. Мел, мука и еще что-то, чуть ли не зубная паста. Здесь загорелая женщина не котируется, не то что у нас, в Европе.

Посреди площади возвышался крытый рынок. Внутри было пестро от солнечных пятен и сияющих щелей. За столами шла вялая торговля: пять-шесть продавцов, два-три покупателя. Выбор товаров был скромен: мешочки с семечками и самосадом, куски синего, тощего мяса и тут же - пучки кудели, шерстяные носки, упряжь.

- Вот вам и лихаревский частный сектор. Что вас здесь соблазняет? Мясо? Семечки?

Лида отрицательно помотала головой.

- Хотите, я приценюсь к курице? Вот увидите, я мастер торговаться.

- Боже упаси!

- Да я не покупать, а просто так. Мне эта курица симпатична.

Курица, облюбованная Скворцовым, сидела на столе, шарообразно нахохлившись и поджав под себя ноги. Рядом с нею стоял старик, совершенно сказочный: коричневый, как пряник, с белой сахарной бородой.

- Здорово, дед! Как торговля? - тоном путешествующего министра сказал Скворцов.

- Какая наша торговля? Вот куру продам, бутылку куплю. Товар - деньги товар.

Скворцов сразу пооблинял.

- Да ты, оказывается, дед, ученый!

- Культурный, - поправил дед.

- Сколько же ты за свою курицу просишь?

- Тридцатку всего.

- Дорого!

- А ты что, дешево водку продаешь?

- Разве это я продаю?

- А то нет? Ты человек городской, я деревенский. Ты мне водку - я тебе куру.

Курица беспокойно заворочалась, словно понимая, что о ней речь.

- Но-но, Дуська, - прикрикнул дед. - Помалкивай, твое дело маленькое.

- Как вы ее зовете?

- Дуська. Авдотья по-старому. Раньше Дуньки были, а теперь Дуськи. А свинью у меня Варварой зовут. Я не религиозный.

"Ко-ко", - проскрипела курица.

- Что вы сказали? - переспросил Скворцов и легонько щелкнул курицу пальцем в лоб.

Произошел небольшой переполох: курица заорала и, хлопая крыльями, попыталась взлететь. Ноги у нее были связаны, и далеко улететь она не могла, но кудахтанья было много. Старик изловил ее, посадил на место и стал увещевать:

- Дуська, не нарушай.

- Шуток не понимает, - сказал Скворцов.

- Очень даже понимает. Только стесняется.

Курица замирала, покрикивая.

- Нервная, - сказал старик. - Питание не удовлетворяет. Местные условия.

- А вы-то сами не местный? - спросила Лида.

- С-под Орла я. А здесь местных нет. Климат очень упругий. Поживет-поживет - и инфаркт. А вы откудова?

- Из Москвы, - ответила Лида.

- В Москве, говорят, снабжение хорошее.

- Ничего.

- А ты почему такая худая? Муж не обеспечивает?

- Нет, отчего же, - смутилась Лида.

- Ты ее получше корми. Я тоже одну такую знал, страшная была, как чучел огородный, а муж откормил - стала интересная! Куриный бульон таким - в самый раз! Берешь, что ли, куру? Или так, для культпросвета стараешься?

- Для культпросвета, - признался Скворцов. - Ты уж, дед, меня прости, время у тебя отнял.

- Бог простит. Хотя я не религиозный. Мое почтение.

Они пошли к выходу. Дверь наружу сияла, как печное жерло. На площади было по-прежнему мертво и грубосолнечно. Те же лошади, автоматически обхлестывающие себя хвостами, те же женщины с заштукатуренными лицами на крыльце магазина "Хлеб".

- Здравствуйте, - сказал, подходя к ним. Скворцов. - Хлеба ждете? А где же Любовь Ивановна?

Женщины слегка оживились.

- Эвона, - сказала одна из них. - Любовь Ивановну еще зимой сняли.

- За что?

- Говорят, за употребление.

- Вот оно что! А кто же теперь хлебом торгует?

- Катька с Троицкого.

- Ну, и как она? Не употребляет?

- Нам что? Нам без разницы.

- Где же она сейчас, эта Катька? Хочу познакомиться.

- Кто ее знает? Може, на базу ушла, а може, еще куда. Магазин с утра под замком.

- Самое скверное, - сказал Скворцов, отойдя на приличное расстояние, это полное равнодушие к нарушению законности. "Магазин" с утра под замком - и никого это не возмущает. Ждали и еще подождут. Без хлеба-то не проживешь. "Ушла на базу" - поди проверь: то ли она сейчас белье стирает, то ли правда сидит на базе, ждет заведующего, а вместо него - замок.

- И неужели ничего нельзя сделать? - опять болезненно спросила Лида.

- Трудно. И чем дальше от центра, тем трудней. Конечно, если не пожалеть сил, можно добиться, чтобы сняли эту Катьку с Троицкого. А что толку? Видите, все магазины закрыты, кроме "Лихрайпотребсоюза". Давайте зайдем?

На дверях "Лихрайпотребсоюза" висело написанное от руки объявление:

"16-го и 17-го июля в магазине будут выдавать дефецытные товары в обмен на здачу яйца гражданами".

- Это интересно, - сказал Скворцов. - Сегодня как раз семнадцатое июля.

Внутри магазина было темновато, пахло сбруей и гуталином. За прилавком восседала крутоплечая женщина в перманенте, с выщипанными бровями. На вошедших она даже не взглянула.

- Как у вас с дефицитными товарами? - громко спросил Скворцов.

- Кончились, - с царственным величием ответила женщина.

- А что же у вас было?

- Сапоги резиновые, тахта, гвозди, часы "Заря".

- Ай-яй-яй, досада какая! А я-то как раз собирался приобрести тахту!

- Опять культпросвет? - спросила Лида.

- А сейчас у вас что есть? - не унимался Скворцов.

- Все есть, - ответила продавщица и погрузилась в нирвану.

И в самом деле, в магазине было как будто бы все - и вместе с тем ничего не было. Кому, скажем, пришло бы в голову добровольно приобрести этот мужской плащ, сшитый как будто из кровельного железа? Или розовое платье рубчатого бархата, размер пятьдесят шесть? Или зеркало, волнистое, как стиральная доска? Больше всего в магазине было галантереи - бус, подстаканников, золоченых жуков.