"Степь чем далее, тем становилась прекраснее", - думал Скворцов. Эта строка привязалась к нему сегодня и сопровождала каждую мысль. Он смотрел, изумлялся и постигал.

Местами поперек дороги, серые на сером, лежали змеи. Заслышав машину, они неохотно оживлялись и медленно уползали в сторону. Подрагивание сухих травинок еле отмечало их извилистый путь.

- Смотрите, тушканчик, - сказала Лида.

- Да, здесь их много.

Тушканчик сидел у самого края дороги и дрожал усами. Скворцов тысячи раз видел тушканчиков, но никогда их не разглядывал, а этого разглядел и увидел, какое у него умное маленькое лицо, какие большие печальные глаза, какие круглые трепетные уши, какие спичечные, невесомые ножки. С одного взгляда тушканчик обрисовался весь - от головы до кисточки на хвосте. Степь чем далее, тем становилась прекраснее.

- А это далеко - седьмой объект? - спросила Лида, и он увидел ее глаза, большие и печальные, как у тушканчика. Но отвечать надо было по-обычному:

- Нет, теперь уже недалеко, километров пятнадцать. А что? Устали ехать? Жарко? Хотите квасу?

- Пока нет, спасибо.

"Что бы такое для нее сделать?" - думал Скворцов. Его всегда подмывало действовать. Особенно когда он любил - кого-нибудь или что-нибудь.

- Знаете, что меня удивляет? - спросила Лида. - Что нигде никаких ограждений, часовых, документы не спрашивают. Как же это? Ходи кто хочешь?

- Именно, ходи кто хочешь. Желающих нет.

- А если кто-нибудь случайно зайдет и... пострадает?

- Нет. Кому это может прийти в голову: выйти в степь и... пострадать?

- Ну, местному населению.

- Местное население в степь не ходит, - к собственному удивлению вмешался Тюменцев и покраснел до подворотничка. - Чего ему в степи надо? Змеи, да тушканы, да тарантулы - больше там никого нет.

Жара усиливалась. Воздух, бегущий навстречу машине, уже не холодил, а грел. Небо приобретало неприятный, алюминиевый оттенок. Кругом сновали, мелко танцуя, какие-то серые точки. Лида сначала подумала, что это в глазах, но потом поняла, что точки действительно танцуют.

- Что это за точки в воздухе?

- Мошка, - ответил Скворцов.

- Мошка?

- Нет, по-здешнему именно мошка. "Мошка" - это что-то невинное, безобидное. "Мошка" - это бедствие. В поселке, слава богу, нынешний год ее еще не было, а когда нападет - беда. Все в сетках ходят. Иногда грудного везут в коляске - и он в сетке.

Он мучительно ясно видел этого толстого младенца в сетке во всем его смешном величии, но не умел о нем рассказать.

- Почему же она нас не трогает?

- Ее на ходу машины ветром сдувает. Остановимся - увидите. Тронет.

- Мошка - она даже голубей ест, - снова вмешался Тюменцев. - Тут в Лихаревке у одного пацана голубей разведено, красивые такие, белые, сизые, есть и мохнатые. Когда мошка - у него голуби эти на крыше сарая так и танцуют, ну просто танцуют. Ножки у них, у голубей, нежные, вот они и танцуют.

Тюменцев спохватился, что слишком много сказал, и умолк. А сказал он много потому, что нежно любил голубей, особенно мохнатых. "После действительной разведу голубей". Это у него было запланировано. Краска медленно отливала у Тюменцева от шеи и ушей. Он раскаивался, что много говорил, и решил молчать уже до конца дня.

Машина подскочила на выбоине, и сразу после этого раздался взрыв. Лида не вздрогнула, только шевельнула глазами:

- Что это?

- Квас взорвался, - сказал Тюменцев. Вот тебе и промолчал.

И точно, под ногами растекалась коричневатая пенящаяся жидкость.

Скворцов полез под скамью.

- Так и есть. Одна бутылка готова. Две еще целы. Выпьем, пока не поздно.

Вторая бутылка взорвалась у него в руках.

- На черта нам такая самодеятельность, - сказал он, отряхиваясь.

Третью бутылку распили втроем, попеременно прикладываясь к горлышку. Горячий квас отдавал не то соляркой, не то паленой резиной.

- Хорошо, но мало, - сказал Скворцов. - Люблю пить.

- А на седьмом объекте можно будет напиться?

- Черта с два. Воду туда возят в обрез - по литру в сутки на брата. Хочешь пей, хочешь мойся. Большинство предпочитают пить.

Дорога повернула направо, и стало видно на горизонте небольшое пятнышко, похожее издали на корабль.

- А это что?

- А это и есть седьмой объект.

- Знаменитая стенка?

- Она, матушка.

По мере того как они приближались, очертания большого кораблеобразного сооружения обрисовывались яснее. Скоро стало видно, что это не корабль, а действительно высокая, изогнутая полукругом стена. Она мрачно выделялась в голой степи, грубо сваренная из тусклых, слегка оборжавленных броневых листов, опертых на циклопические обветренные бревна. На верху стены сидел маленький степной орел. Когда газик приблизился, орел развернул крылья и неторопливо полетел в степь. Еще ближе - и стало заметно, что вся стена усеяна небольшими пробоинами, сквозь которые беловатыми глазками посверкивало небо.

В последнюю очередь они увидели стальной цилиндр, подвешенный на тросах в центре подрывной площадки. Не очень большой, но значительный, он мягко поблескивал на солнце синеватым округлым боком. Сразу было видно, что он здесь главный.

- Узнаете свое изделие? - спросил Скворцов.

Лида побледнела под загаром и медленно ответила:

- Узнаю.

- Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо.

Не успели они выйти из машины, как на них набросилась мошка и обсела потные лица. Из деревянной будки вышел коротконогий человек в синем комбинезоне. Лицо его было закрыто черной сеткой. Грудастый, он напоминал женщину в парандже.

- Здравия желаю, товарищ майор, - тонким, осипшим голосом сказал человек в парандже.

- Здравствуйте, - ответил Скворцов, подавая ему руку. - Я вам привез конструктора этой вот игрушки. Знакомьтесь.

- Ромнич, - сказала Лида и закашлялась. Мошка лезла в рот, в ноздри.

- Капитан Постников, - сказал человек в парандже, не подавая руки. Сеткой надо одеваться, - прибавил он фистулой.

- Я как раз захватил пару сеток, - сказал Скворцов и вынул из кармана две черные нитяные сетки, похожие на авоськи, но с кисточками по краю. Одну он накинул на голову Лиде, другую себе. Мошка затанцевала вокруг сеток, искусно маневрируя возле ячеек, но не залетая внутрь.

Сетка странно изменила лицо Лиды Ромнич.

- А знаете, вам идет. Все-таки когда женщины носили вуали, в этом что-то было.

- Вам тоже идет.

Капитан Постников глядел на них с откровенным презрением: тоже, мол, нашли разговор.

- Что у вас тут произошло? - спросил его Скворцов.

- Два подрыва вчера дали. Распределение осколков не соответствует тактико-техническому заданию. Будем браковать изделие.

- Это мы еще посмотрим. К подрыву готовы?

- Так точно. Только переходников нет. Я машину за ними послал, да она что-то задержалась. Наверно, воду берет. Все-таки жара. Метео сорок три обещало.

Капитан говорил тяжко, трудно, с перерывами, как будто он уже замолчал, а потом молчать раздумал. Было видно, что ему все осточертело: жара, степь, вся эта канитель с изделием.

- Сколько же придется ждать?

- А кто ее знает? Вы тут, в тенечке, обождите.

Скворцов и Лида отошли в короткую тень будки. От железной крыши так и дышало жаром. Постников пошел на площадку.

- Придется ждать, - сказал Скворцов. - Вот лопухи, забыли переходники доставить.

- А знаете, я люблю ждать.

- Странный вкус. Я как раз терпеть не могу ждать.

- Нет, я люблю. Не везде, конечно, а на полигоне. На полигоне полагается ждать. Это словно часть полигонной службы, вроде ритуала...

- Видно, вы прирожденный полигонный работник. Любите свою работу?

- Очень, - сказала Лида. - Знаете, когда я думаю о своей работе, даже мурашки по спине.

Она повела плечами, морща спину между лопаток.

- Вот это любовь. А по дому не скучаете?

- Нет. То есть да. Сына хочется на руки взять. Сын у меня, Вовка. Два ему. Хороший мальчик. Кудрявый... А у вас, кажется, тоже сын?