У мамы никого нет. Действительно, они собирались на дачу, там какие-то яблоки лежат на чердаке, а тут вдруг похолодало... Почему-то наступление холодов, несмотря на его календарную неизбежность, из года в год застает родителей врасплох – то окна не закрыты на зиму, то яблоки не убраны. Вообще наступление зимы является ежегодной неожиданностью для всей страны, это-то как раз меня не удивляет, но вот почему мои родители тоже регулярно участвуют во всеобщем аврале...
Ладно, дача так дача. Про Костьку на следующую неделю договорюсь в воскресенье вечером или в понедельник, на той неделе всего-то два дня работать, не должно быть больших проблем, тем более и с ФИАНом развязалась. Набираю Лялин номер – просто поболтать-как-дела. Ляля снимает трубку и, узнав меня, вдруг озадаченно спрашивает:
– А ты чего звонишь? Ты вообще где?
– Как, то есть, где? Гуляю с Костькой во дворе, где бы мне еще быть?
Озадаченность в Лялином голосе усиливается, она бормочет что-то невнятное, мне становится все интереснее, и Ляля наконец проясняет ситуацию:
– Да тут, понимаешь, Игорь звонил минут сорок назад, сказал, что хочет заскочить в гости, что он из Царицына, я как-то так поняла, что вы вместе... А ты что, вообще не в курсе?
– То есть абсолютно. Я Игоря уже два дня не видела, не слышала.
– Странно как-то все это. И что ты себе думаешь?
– Да ничего пока не думаю, не успела. Вот сейчас догуляю с Костькой, заодно и подумаю.
– Слушай, Аська, а приезжай просто тоже, и думать не надо, а?
На секунду я поддаюсь соблазну, страшно хочется поехать к Ляле, посидеть среди друзей, поболтать, попеть песенки под гитару и вернуться домой не одной, а с Игорем. Ну что в конце концов страшного, заснет Костька разок позже обычного, завтра рано не вставать, отоспится. Я ведь тоже живой человек, а сижу тут одна в мерзлой квартире с малыми детьми, как клятая. Но тут же представляю себе сонного малыша в накуренной комнате, приткнуться там ему некуда, и потом, мало что ли он на неделе по метро таскается, еще в выходные везти его в Тушино на два часа ради моих капризов. Нет, так нельзя. А Игорь – ну что ж, каждый выбирает за себя, прекрасно знал ведь, что я сегодня весь день дома...
Вздохнув, я отказываюсь от Лялиного приглашения. Она не настаивает, у нас это не принято, да и что тут настаивать, только спрашивает:
– Сказать Игорю, что ты звонила?
– Как хочешь, что от этого меняется?
– Тогда я не буду, ладно? Без меня разберетесь. Я думала, что ты с ним придешь, у меня даже мысли другой не было.
– Ляль, брось ты переживать, ты-то чем виновата, хочет один – и ходит один, не бери в голову. Слушай, у меня там, кажется, собака в помойку лезет, я побегу.
– Давай. Ты не грусти там. Будешь в понедельник в институте?
– Вряд ли. Все, я бегу.
– Беги. Позвони тогда только, ладно? Пока.
Я кладу трубку. Ни в какую помойку собака не залезала – вон, возится рядом с Костькой в песочнице, перемазались оба до чертиков. Просто до меня потихоньку доходит, что, собственно, произошло, от этого становится довольно тошно, хоть и было-то не сладко (позвонила – развлеклась, называется), и хочется поскорее все обсудить сама с собой.
А что, собственно, такого произошло? Ну поехал он к Ляле без меня. Ну так ведь к Ляле же с Сашкой, к моим же друзьям, а не в бордель какой. Ну не сказал мне ничего, а как он мог сказать – меня ж не поймаешь. То, что дорога из Царицына проходит мимо моих краев, – ну так, может, он и заходил, а нас дома не было. Вон мы сколько гуляем, в самом деле. И вообще, может, сейчас приду, а там записка лежит. Или сам Игорь сидит, ждет нас. Да, а зачем тогда Ляле звонить? Шел мимо автомата и позвонил заодно, может, он так и сказал, что мы вместе приедем, Ляля же это не с пустого места решила.
Все эти самоутешительные рассуждения замечательны и разумны, но на душе от этого легче не становится. Я вытаскиваю малышню из песочницы со словами, что пора домой. При этом изо всех сил уговариваю сама себя, что просто и в самом деле пора, а не то что я хочу поскорее прийти и увидеть, что Игорь ждет меня дома. И вообще мне без разницы, куда он себе ездит, я все равно решила с этим завязать, даже непонятно, чего так расстроилась-то. Это я только от неожиданности, вот. В целом-то я даже рада, мне же проще будет ему объяснять, что все, приехали.
Когда мы входим в наш двор, я не могу удержаться и подымаю глаза на свои окна. Темные. Ну и что, ничего не значит, большая комната выходит на другую сторону, а что бы ему делать в детской или на кухне... Глупость какая, кому вообще ему? Дура. Нет там никого, не было и не надо!
Войдя в подъезд, я зачем-то лезу проверять почтовый ящик. Бессмысленное действие – ну что я хочу там найти? Газет я не выписываю, письма уже давно никакие не ходят. Но неожиданно пальцы натыкаются в жестяной коробке на что-то шуршащее...
Вытаскиваю. Конверт. Простой конверт, заклеенный, но ненадписанный. В нем явно прощупывается что-то тяжелое.
Торопясь, раздираю плотную бумагу. На ладонь мне выпадает ключ на тесемочке. Я даже не сразу понимаю, что это мой собственный ключ. От моей же собственной двери. Тот самый, который я столько времени собиралась у Игоря забрать.
Дети с собаками уже все истоптались на узенькой площадочке у лифта, а я так и стою, как дура, замерев с ключом в руке перед открытым почтовым ящиком. Наконец, побуждаемая Костькиными нетерпеливыми криками, я, как сомнамбула, запихиваю конверт и ключ в карман, закрываю ящик, вызываю лифт, нажимаю в нем нужную кнопку... Уже в лифте меня вдруг осеняет, я снова вытаскиваю конверт из кармана. Там должно быть еще что-нибудь – хоть письмо, хоть что-то, что все объяснит, – я просто не заметила. Нет. Только мятая пустая бумага.
Лифт утыкается в наш этаж, створки, шурша, разъезжаются в стороны. Дверь заперта, в квартире темно... Действительно, нет никого и не было. И не могло быть, как мы теперь понимаем. Говорю себе почти вслух, что это замечательно и я сама этого хотела, а внутри тоскливо-тоскливо...
Костька дергает меня, спрашивая о чем-то своем, отвечаю ему довольно резко, и тут же становится стыдно. Он-то тут при чем...
Волевым усилием беру себя в руки, прошу прощения у обиженного малыша, мы торжественно миримся и идем играть в кубики. Но, хоть я и стараюсь держать себя в руках, у меня из рук валится все, что только может. Кубики не хотят строиться в высокую башню, падая один за другим. Костька наблюдает за мной какое-то время, потом заявляет великодушно-снисходительно:
– Ладно уж, Ася, иди лучше ужин готовь, от тебя никакого толку нет. Какая-то ты странная сегодня.
Я послушно ухожу в кухню, но там ничуть не лучше. В голову тут же пытаются снова набежать обрывки мыслей, которые я так старательно прогоняла. Поглощенная борьбой с ними, я пересаливаю кашу, проливаю стакан воды и, пытаясь достать с полки жестяную банку с сухим горохом – намочить для завтрашнего супа, роняю ее на пол. По всей кухне с сухим щелканьем разлетается примерно полтора килограмма гороха. Чертыхнувшись, я сажусь на корточки и начинаю его собирать – подмести и выкинуть жалко, тут много, супа на три-четыре будет. Из комнаты приходит на шум ребенок. Увидав, что случилось, он молча садится на пол рядом со мной и принимается за дело. Господи, как хорошо, что он у меня есть! Какая я дура, ну чего мне вечно надо, вот же есть у меня Костька, это же самое главное, а я ору на него из-за каких-то своих глупостей.
Мы ползаем вдвоем по кухне минут пятнадцать, наконец горох собран в банку и водворен на место, мы встаем, глядим друг на друга и начинаем смеяться.
Остаток вечера проходит мирно и спокойно. Уложив Костьку в постель, дотрагиваюсь на всякий случай до батарей – опять еле теплые. Я даже уже не расстраиваюсь – сил нет, достаю рефлектор, подготавливаю его, но пока все-таки не включаю – вдруг обойдется. Покрываю Костьку пледом поверх одеяла, целую, гашу свет и выхожу.
Времени начало десятого. Спать еще рано, но если я опять начну копаться в себе и думать, что же я не так сделала и в чем ошиблась, то у меня есть все шансы после не заснуть вообще. Собаку назначим прогулянной – весь вечер гуляла, хватит с нее. Сейчас залезу в постель, возьму детектив и буду читать до упора. Можно ванну налить, там полежать, почитать. Нет, не буду ванну, вылезать потом холодно. Так почитаю.