– Мне нужно услышать от тебя, что все будет хорошо.

– Я не могу этого сказать. Я могу сказать, что буду там ради тебя... как и Обри.

– Ты такая киска, – поставив бутылку на кофейный столик, Брук пробежалась ладонями по бедрам и глубоко вздохнула. – Думаю, я что-нибудь приготовлю.

– Может быть, я и киска, когда доходит до этого дерьма, – я сделал ещё один глоток из бутылки, позволяя алкоголю снова обжечь горло. – Но ты никогда не поймаешь меня на скармливании тебе подобной лжи.

– Я знаю, – роясь в шкафах, Брук вытаскивала ингредиенты, похоже, для шоколадного печенья. Передвигаясь по слишком большой кухне с безупречно чистым оборудованием и каменным полом, она продолжала бурную деятельность. – Ты не из дерьмовых парней. Конечно, пока не пытаешься выразить свои чувства.

– Ладно, остановись, – я рассмеялся. – Сейчас ты слишком жестока со мной.

Когда печенье было приготовлено, мы съели его, и я знал, что мне пора домой. Обри, в конце концов, будет гадать, где я был.

– Знаешь, что хуже всего? – спросила Брук, протягивая мне оставшееся печенье, чтобы я отнес его детям, когда сказал, что мне нужно идти. – Я не хочу двигаться дальше. Не хочу, чтобы раны заживали. У меня такое чувство... будто каждый день идет коту под хвост. Это угнетает. Все ожидают, что мы переживем это, но мы умерли внутри. Как мы можем?

Она сказала «мы», потому что точно знала, как я себя чувствовал. Если кто-нибудь вообще знает.

– Мы должны попытаться, – сказал я, предложив ей единственную мудрость, которую мог. – Я скажу тебе, что мы делаем. Мы чтим его память, и мы учимся благодаря этому. Вот, что мы делаем.

Брук заинтересованно посмотрела на меня.

– Правда?

– Правда что? – дыхание немного сбилось. Ожидание ее объяснений заставило меня волноваться.

– Мы учимся благодаря этому?

– Что ты имеешь в виду? – я опустил взгляд на свои руки.

– Джейс, – Брук вздохнула. – Ты приходишь, чтобы проверить как мы, почти каждую свободную ночь. А что насчет Обри и детей?

Я ничего не сказал, и она сама все знала. Я избегал их, вот что это было.

– Я так поступаю ради них, – сказал я, в действительности не желая больше ничего признавать. – Я хочу, чтобы у них была хорошая жизнь. Зарабатываю для них хорошие деньги.

Мой ответ не имел никакого отношения к тому, что я на самом деле делал. Я приходил сюда, потому что чувствовал себя ответственным за Брук и Амелию. Я чувствовал вину. Не хотел признаваться ей в этом, но мой ответ, произнесенный как отвлекающий маневр, стал началом для ещё больших откровений.

Брук одарила меня взглядом, который я слишком хорошо знал. Таким же взглядом Обри смотрела на меня.

– Видишь, вот в чем ты ошибаешься, Джейс. Я знала много пожарных, в частности Логана и моего отца. Ты делаешь это не для Обри и детей. Если бы ты делал это для них, ты бы вкладывал всего себя не в работу, а в свои отношения.

Я уже хотел возразить, но она приложила ладонь к моему рту.

– В этом нет ничего такого. Но не говори, что ты делаешь все это для них, когда ты по сути своей пожарный. Вот кто ты. То, что ты отец, муж или чей-то парень ничего не меняет. Важно лишь то, как ты на это смотришь.

По большей части, на этот раз Брук мне проиграла.

Но кое-что я понял. И только потому, что она Брук, девушка сказала мне одну очень важную вещь, которую я всегда буду помнить.

– Ты тяжело работаешь и обеспечиваешь семью, но прямо сейчас я говорю тебе, Джейс Райан, никогда не забывай, что когда работа отворачивается от тебя, забирает у тебя все, у тебя остается семья. Не забывай о них. Не делай эту работу своей жизнью, Джейс.

В том, что она сказала, было много правды. И о большей части этой правды я никогда не думал.

Вы можете думать, что делаете что-то для кого-то другого – часами работаете, останавливаетесь, чтобы проведать вдову своего лучшего друга – когда в реальности, в той или иной мере, это для собственного утешения и для собственных мечтаний.

Но как насчет тех, кто пожертвовал самым дорогим, просто чтобы вы могли о подобном мечтать?