Ах, но если бы хоть иногда заглядывать в ее серебряные глаза и гладить шоколадные волосы! Я погибну навсегда! Только бы раз испробовать ее медовые уста и провести рукой по изгибу ее грудей!

Нельзя провести холостяком тридцать лет, не научившись не влюбляться. Мне снилось, что я живу с ней в маленьком домике, во дворе пищат цыплята. Если «Роблз» действительно создали производительницу, меньше дюжины детей Абрайру не удовлетворит. Я представил себе, какую головную боль вызовет их возня и крики. Потом сопоставил все это с возможным ожидающим меня счастьем и решил, что благоразумней все же не связываться с женщиной, которая в один прекрасный момент зарубит меня топором…

На следующий день я нашел возможность увидеть Люсио. Утреннее солнце разогнало тучи, и я встретил Фернандо Чина, ксенобиолога. Он разглядывал тела «опару но тако», убитых во время грозы молнией. Набрал пять десятков разновидностей, отличающихся размерами и формой, и теперь замораживал образцы генетических тканей. Я стоял рядом с ним и смотрел на амбар, где находится Люсио. Ночью там молчали, но утром снова начались крики «До – мой! До – мой!».

Я насчитал шестнадцать самураев вокруг амбара. Способа же добраться до Люсио я не нашел.

Фернандо Чин посматривал на меня; потом стал рассказывать, как собирается определить возраст каждого вида способом, разработанным палеонтологами.

Я почти не слушал его. Меня занимала мысль, как добраться до Люсио. Делая вид, что помогаю Фернандо, я наблюдал за амбаром. Никакой возможности проскользнуть в него. Небрежно направился к амбару, чтобы проверить, как будут реагировать самураи. Двое вышли из тени под деревом и пошли ко мне. Я остановился, будто осматривал блестящий камешек, подобрал его – неправильной формы белый кристалл, и на нем ярко – красная маленькая головка цветной капусты. Один из самураев некоторое время смотрел на кристалл.

– Рубин, – сказал он. – Их много в холмах. Поищи их там. А отсюда держись подальше!

Я положил рубин в карман, потом большую часть дня упражнялся, учился мгновенно поворачиваться, ходить боком, как краб. Это полезно, если попадаешь под огонь лазера или под плазму. Я чувствовал себя сильным; с новыми нервами и мышцами я сделался быстрее, чем когда бы то ни было. Но этого оказалось недостаточно. Абрайра познакомила меня с врачом, который дал мне несколько доз боевых медикаментов «Мотоки». Я спросил его, какова химическая формула препарата, но патент являлся исключительной собственностью «Мотоки». Врач рассказал, как принимать медикаменты, предупредил насчет возможных осложнений.

– У тебя нет времени, чтобы как следует подготовиться к достижению Мгновенности, но ты поймешь, что, если придешь в возбуждение, Мгновенность сама найдет тебя. Может быть, вспомнишь момент в твоей жизни, когда время замедлилось. Или ты уже испытывал это, принимая старые боевые медикаменты. Но теперешнее средство дает эффект гораздо более сильный. Ты должен соблюдать осторожность, когда наступит Мгновенность: время остановится, и тебе захочется одновременно сделать многое. Но помни, что уровень твоего метаболизма недостаточен для этого. Если пробежишь несколько шагов, истратишь весь кислород в своем организме и остановишься. Ты почувствуешь себя так, словно наткнулся на стену, и можешь даже умереть от перенапряжения. Во время Мгновенности нужно делать экономные движения, двигаться как можно меньше, исключительно чтобы достичь нужной цели. Понятно?

Я прекрасно его понял.

– Еще одно, – добавил врач. – После принятия средства эффект остается на всю жизнь. Достигнув Мгновенности, ты ради самого себя должен научиться контролировать ее.

Я кивнул и принял средство.

Дважды из города приходил грузовик и привозил еду: котлы с вареным рисом и водорослями, бочонки маринованных яиц с овощами, свежую сырую рыбу. От всего этого меня тошнило. Хуже всего был слабый кофе с затхлым привкусом, словно плантация стояла на болоте. У жителей «Мотоки» существовала поговорка: «Роскошь – наш величайший враг». Но то, что они считали лишь определенной степенью самопожертвования, для меня было настоящей пыткой.

К вечеру крики в амбаре усилились. Охрана послала сообщение в город, и скоро показался генерал Цугио, маленький хмурый лысый человек. Он потребовал, чтобы Гарсон успокоил своих людей. Цугио объявил, что всем нам будет снижена плата, если мятежники не успокоятся. Он вырос в среде, где каждый индивидуум – раб капризов своего общества, и потому никак не мог понять, что у нас вовсе нет контроля над мятежниками, что они не успокоятся только потому, что нас накажут вместе с ними. Он считал, что мы втайне симпатизируем им, поддерживаем их. Возможно, он был прав.

Ужин не привезли, и Гарсон процитировал слова одного из адъютантов Цугио: нам придется жить без пищи, пока мы не поймем, что «живем исключительно благодаря милости „Мотоки“. Наемники начали ворчать. Кое-кто отправился на охоту в поля за защитным периметром города, но удалось подстрелить только несколько кроликов и перепелок. На закате Гарсон совещался со своими офицерами – было объявлено, что они обсудят проблемы морали. Они провели несколько часов за закрытыми дверями.

Когда совещание закончилось, к нам в казарму пришел капитан и сказал:

– Дела хуже, чем мы думали. Через пять дней прибудет корабль с наемниками, нанятыми ябандзинами. Большинство из них бездомные колумбийцы, они вылетели с Земли через три месяца после нас.

– Но они не могли долететь так быстро! – воскликнул кто-то.

– Конечно, если держать ускорение в законных пределах, – ответил капитан. – Но ябандзины предпочли заплатить побольше, чтобы не проиграть войну. Большинство наемников там рефуджиадос, которых социалисты изгнали из их домов. Химер нет, они не соглашались улетать, когда так хорошо идет война в Южной Америке. И колумбийцев не тренировали самураи, так что мы не знаем, на что они способны. Хотя благоразумнее предположить, что они подготовлены к схваткам. И так как их вдвое больше, чем нас, то это хорошее подкрепление для Хотокэ-но-Дза. Наши наниматели из «Мотоки» требуют, чтобы мы начали наступление раньше намеченного срока. Выступаем через три дня, чтобы добраться до ябандзинов до того, как высадятся колумбийцы. И еще начальство требует, чтобы все наши люди были на передовой, даже те, кто не подготовлен. Они говорят, что не дело японцев – сражаться с машинами.

Новость была принята не очень хорошо. Люди, сидевшие вокруг голограмм и делавшие ставки на исход сражений, неожиданно смолкли. Повсюду началось ворчание. Но никто не спорил, общее мнение было единым. Нас обманывали, плохо кормили и обращались с нами без уважения. Корпорация «Мотоки» нарушила контракт: компьютер по-прежнему утверждает, что уровень смертности достигнет 62 процентов при нападении на Хотокэ-но-Дза. Кроме того, никому не хотелось заставлять идти в бой мятежников, скандировавших в амбаре «До – мой!», а тем более сражаться с колумбийцами. Ведь вместе с ними большинство еще недавно воевало на одной стороне, против идеал – социалистов. За час мы выработали решение, капитан вернулся к генералу Гарсону с нашим ответом: «Пусть корпорация „Мотоки“ идет к дьяволу!»

Гарсон передал наш ответ генералу Цугио, и тот, по-видимому, принял его хладнокровно. Самураи не окружили наш лагерь, вообще не было никаких последствий. На рассвете грузовик привез пищу, и мы тренировались, как обычно. Вскоре после завтрака в лагере появился Цугио в сопровождении своих адъютантов. Все они улыбались и казались довольными, но после встречи с Гарсоном Цугио удалился рассерженный, он хмурился и чесал свою лысую голову.

Гарсон через громкоговоритель объявил, что тренировки прекращаются, поскольку «мы хотим, чтобы они поняли: мы за них воевать не будем». Очевидно, на японский язык трудно перевести понятие «забастовка». Японцы решили, что воевать мы будем, просто отказываемся от помощи и советов их военных. В «Мотоки» когда человек бастует, он продолжает работать, удваивая свои усилия. Это заставляет его руководителей «потерять лицо», так как работник доказывает, что руководитель ему не нужен.