Легко сказать, нелегко доказать. И возникают вопросы. Сразу много вопросов, которые задают ученому-чудаку.

— Давайте разберемся, товарищ Балавадзе. Вопрос первый. Как назвать эту вашу новую культуру, чтобы министерство отпустило нам средства для финансирования работы по централизованному фонду?

— Назовем ее хлебом будущего, — говорит биолог Балавадзе. — Разве дело в названии?

— Но ведь хорошо известно, товарищ Балавадзе: не тот хлеб, что в поле, а лишь тот, что в сусеке. Хлеб будущего — это все тот же традиционный наш хлеб, но производимый в больших количествах и с помощью более совершенной техники, — замечает начальник четвертого отдела тов. Скворцов.

— Значит, ничего нового нам не нужно, а только то, что связано с увеличением продукции и усовершенствованием хорошо известного?

— Я к этому не призывал, — спокойно и нелогично замечает тов. Скворцов. — Вопрос второй. Разработкой моделей обуви занимается одно родственное предприятие, а вопросами верхней одежды — совсем другое. Мы же занимаемся хлебом и только хлебом. Можете ли вы утверждать, товарищ Балавадзе, что ваше поисковое исследование кончится выведением нового сорта хлеба, который по всем показателям будет превосходить известный?

— Нет.

— Вот видите, — улыбается тов. Скворцов. — Сколько мы знаем таких историй: мужик на счастье сеял хлеб, а уродилась лебеда. — И биолог Балавадзе читает в его глазах торжество и притворное сочувствие.

— В ближайшем будущем прибыль от полученных результатов во много раз превзойдет затраты, связанные с финансированием этой работы, — настаивает Балавадзе. — Так думаю не только я. Подобного мнения придерживаются академик Симонян, профессор Иванаускас, а также мировая знаменитость доктор Уорд.

— Вы по-прежнему имеете в виду обувь и одежду?

— Я имею в виду научную проблему, а то, о чем говорите вы, — ее практический результат.

— Вопросами обуви и одежды занимаются совсем другие предприятия, — еще раз напоминает Скворцов.

— Но ведь речь идет о разработке нового принципа. Бывают случаи, когда частные интересы крепости необходимо подчинить общим, государственным интересам.

Скворцов говорит:

— Мы не должны забывать о разделении труда. Мы не должны забывать о технической политике. Может быть, обработку того участка следует поручить одной из двух этих организаций?

— Нет, — отчаявшись победить, печально качает головой биолог. — Это могли бы сделать только мы. Только мы могли бы сделать это качественно, ибо тема, о которой идет речь, родилась и развивалась в нашем коллективе. У нас есть важные данные. У нас есть плодотворные идеи. Мы на пороге крупного открытия. Мне трудно вам объяснить: мы говорим на разных языках.

— Вы забываете о том, товарищ Балавадзе, что перед нашей организацией стоят вполне определенные, конкретные задачи, связанные… вы и сами прекрасно знаете, с чем именно связанные. У кого жить, товарищ Балавадзе, тому и служить.

— Значение работы, которую мы задумали, огромно. Наша организация и те родственные организации, о которых вы говорили, — разве это в некотором роде не одно целое? Разве все мы не принадлежим нашей стране и тому большому, что отражается даже в названиях наших учреждений?

Территория института Крюкова состоит как бы из двух частей. В основной расположены конструкторский, производственный, испытательный и ряд других корпусов, а также бывший барский дом, к которому примыкает юго-восточная часть парка. Это и есть собственно Каминск, или Каминск-1. Другая часть значительно меньше, но более живописна. Особую прелесть ей придает забегающая сюда ненадолго небольшая река Коловерть. Здесь, в научно-исследовательской, или, как ее еще называют, коловертческой части института, расположились лаборатории физиков, химиков, биологов, а также вычислительный центр.

Часто можно услышать такой разговор:

— Ты куда, к коловертцам?

— А ты?

— К каминчанам.

У каминчан земли больше. Зато у коловертцев есть река, тогда как у жителей Каминска-1 только пруд — застоявшаяся протока Коловерти, заросшая с двух сторон и покрытая, как веснушками, яркой зеленью тины. Пруд густо населен комарами и лягушками. Заросли хвоща, достигающего здесь необыкновенно больших размеров, его сочленения, похожие на тонкие кости пальцев какого-то диковинного животного, напоминают о доисторических временах, об эпохе динозавров. Когда-то по этой протоке текла прозрачная вода, но постепенно, точно устав от быстрого движения, она замедлила свой бег, пока окончательно не остановилась. Берега заболотились, заросли осокой, и неподвижная теперь вода пруда, подернутая тонкой пленкой, тихо светится в часы заката.

О Коловерти следует сказать особо. Это река столь чистая, что можно пить ее воду некипяченой. Постоянное журчание у трех валунов напоминает коловертцам о непрекращающемся ее движении. Если долго слушать этот всегда разный и непохожий на все другие звуки шум воды, можно подумать: и куда ей спешить? Откуда столько сил, бодрости и столько воды? А она все бежит, словно не может унять некогда охватившую ее тревогу. Будто птица, потерявшая и теперь разыскивающая своих птенцов.

А если пойти вниз по течению, то можно забрести в такие диковинные места, где, кажется, не бывал человек. Пахнет мятой, сладкой речной травой и еще бог знает чем. То приметишь цаплю, то утку с выводком спугнешь, и она, поспешив спрятать малышей в прибрежных травах, взмахнет неловко крыльями и медленно полетит, отводя от детей и принимая на себя выстрел охотника.

Из темных глубин тихих заводей тянутся толстые, упругие стебли лилий, а к зеркальной глади воды прилепились их ослепительно белые чаши и крепкие, как орешки, желтые шарики кувшинок. Голубые и почти бесцветные стрекозы носятся над водой, плещется мелкая рыба, водомерки заняты извечной своей работой.

Другой такой реки, как Коловерть, не сыщешь, сколько ни ищи. И тот, кому довелось увидеть ее однажды, на всю жизнь будет покорен и заворожен ею. Все реки после этой покажутся ему то слишком однообразными, то слишком мелкими или мутными. Но если спросить такого человека, чем приглянулась ему Коловерть и что в ней такого особенного, то, пожалуй, не объяснит, а только посмотрит странно, будто недоумевая, как это о подобных вещах можно спрашивать.

У коловертчанина особый взгляд, по которому его сразу можно отличить от жителя других мест. У него особенные глаза: в них живет постоянное движение, сменяющееся вдруг тихой, сосредоточенной глубиной. В них как бы заключена неведомая красота тех мест. И подобно тому как только земляк понимает до конца земляка, коловертчанин понимает коловертчанина, а постороннему человеку никогда не понять его. Ибо есть такие вещи, которые невозможно объяснить словами, как нельзя объяснить, в чем, собственно, состоит красота Коловерти.

Иной человек и посмотрит, и воды попьет, и все ему про нее расскажут: из каких подземных глубин берет Коловерть свое начало, и куда впадает, и какой растительно-животный мир ей сопутствует, а он все равно останется равнодушным. А другому, напротив, самый невзрачный изгиб ее покажи да еще в самое неблагоприятное для показа зимнее время, и человек жизнь положит на то, чтобы никогда не расставаться с рекой Коловертью. Такова уж ее особенность. Таков ее секрет.

Однако Каминск-1 отличается от Каминска-2, как именуют коловертческую часть института, не только занимаемой площадью и географическим расположением, но и некоторыми деталями распорядка жизни, о чем хорошо осведомлена администрация, проживающая на территории Каминска-1. Число опаздывающих на работу в Каминске-2 заметно больше, чем в Каминске-1. Процент нарушения условий режима в Каминске-2 также выше. Рабочий день тех, кто не связан с вредностью, заканчивается в семнадцать тридцать, а тех, кто связан, — на час или два раньше. В половине шестого каминчане, как им и положено, заполняют площадь перед проходной в ожидании той минуты, когда четыре вертушки, точно насосы, работающие на полную мощность, выкачают их на улицу с институтской территории. Не дай бог, случись в это время затор и давка, очень многих своих сотрудников недосчитает Каминск-1. Что же касается Каминска-2, то не исключено, что ни один из сотрудников, работающих на берегу реки Коловерти, при этом не пострадает. Дело не в том, что большинство коловертцев имеет сокращенный рабочий день, по вредности и даже не в меньшей их численности, хотя и это следует учесть, но в меньшей организованности коловертцев, в том, что коловертец редко уходит домой раньше шести-семи часов вечера. Вечно у него опыты какие-то идут, споры, разговоры — словом, даже тщательный анализ жертв в случае затора в районе проходной показал бы, что с поправкой на различие в численности каминчан и коловертцев процент пострадавших среди последних будет гораздо меньше.