— Да, — сказал гость, — конечно, скажу, — и, не зная, что, собственно, ему следует говорить, следом за Абдурахманом направился в соседнюю комнату.

— Вот, — сказал Абдурахман, обращаясь к заплаканным женщинам, — он вам скажет.

— Да, — сказал гость, — действительно, видите ли…

При этих словах лицо матери скривилось, и она визгливо запричитала, но гость почти ничего не понял, кроме восклицаний: «Карасёо?» «Некарасёо!» Она плакала не таясь, Дилбар тоже плакала, едва слышно всхлипывая. Ей было жаль и мать, и Абдурахмана, и гостя, который не знал, как ему следует вести себя в подобном случае. Всхлипывая, она в то же время с надеждой посматривала то на мужа, то на гостя, точно ожидая от него слов; что заставили бы успокоиться мать и вернуть им с Абдурахманом едва обретенный и тут же потерянный новый дом, который она уже любила по-своему.

— Вы не правы, — сказал наконец гость, — это такое счастье, — но его слова заглушил нестройный хор женских голосов.

Они вернулись в комнату, окно которой выходило в сад. Ночной сад жил тихой жизнью, обособленной от жизни обитателей маленького дома. Измученные дневным жаром деревья пребывали в покое, и размеренные движения едва угадываемой фигуры отца усиливали ощущение мира и прохлады. Гость взглянул на Абдурахмана. Тот сидел за столом, подперев подбородок, и сосредоточенно о чем-то думал.

— Ты не расстраивайся, — сказал ему гость. — Все уладится.

— Как уладится? — отвечал Абдурахман. — Разве им объяснишь? Я понимаю, ты понимаешь, а она не понимает. Не могу же я убить ее только за то, что она чего-то не понимает. Что с этим сделаешь? Она растила всех нас, детей. Отец всегда получал мало. Это только теперь мы так живем — все есть. Если я брошу ее, мой сын меня тоже когда-нибудь бросит. Узбек не бросает своих родителей. Вот и решай, как тут быть. Мирхабиб, чой! — крикнул он, и за дверью послышался мелкий перестук босых мальчишеских ног.

1970

Голицыны прилетали из Москвы в воскресенье пятичасовым самолетом, который задерживался. На аэродроме их ждала машина и шесть человек встречающих, не считая шофера: заместитель председателя поссовета тов. Мкртчан, директор библиотеки Гурген Карапетович Восканян с женой и детьми, а также высокий молодой человек в черно-белом полосатом костюме. Фамилия молодого человека была Степанян. Он находился здесь по той причине, что доводился дальним родственником жены Ашота Анушьянца, тогда как Павел Голицын являлся его внучатым племянником.

Встречающие оказались в исключительно трудном положении. Вот уже второй день приезжали они на аэродром ранним утром и выходили из здания аэровокзала к каждому московскому самолету, ибо на телеграмму: «Сообщите когда каким рейсом прибудете» гости ответили, что собираются прилететь в субботу или воскресенье. Таким образом, тов. Мкртчану, Гургену Карапетовичу с женой и детьми, а также родственнику жены Ашота Анушьянца пришлось ждать со времени прилета из Москвы первого субботнего самолета до шести часов вечера воскресенья. Они ждали так долго, что успели позавтракать сначала в буфете, потом в кафе. Потом дети ели коржики. Затем все вместе обедали в ресторане аэропорта.

Положение осложнялось тем, что встречающие никогда раньше не видели Голицыных.

Каждый из встречающих втайне надеялся, что гости чем-нибудь выдадут себя, что сработает пока еще не вполне понятный науке механизм предчувствия, и тогда они смогут встретить их как хороших знакомых или, что будет более правильно, как дорогих, самых дорогих друзей. Конечно, размышляли они, не совсем хорошо, что мы до сих пор не имеем их фотографий.

Перед приземлением очередного самолета из Москвы шофер выносил из машины два больших букета цветов и передавал один из них жене Гургена Карапетовича, а другой его двенадцатилетней дочери. Процессия направлялась к самолету. Тов. Мкртчан шел впереди, за ним следовали Гурген Карапетович с женой и детьми, затем молодой человек и, наконец, шофер, играющий ключиком «Волги». Они внимательно разглядывали каждую прибывшую русскую пару, но безуспешно.

— Могли пропустить, а? Может, в село позвонить, Тигран Рафаилович?

Тов. Мкртчан кивнул.

— Попытайтесь связаться с районом, — сказал он шоферу строго.

Выяснилось, что гости не приезжали. Было решено дать объявление по радио, но и оно не принесло успеха. Когда наконец задержавшийся пятичасовой из Москвы заглушил моторы и был подан трап, а делегация встречавших в который раз медленно направилась к самолету — тов. Мкртчан впереди, цветы чуть позади, — Гурген Карапетович сказал вдруг вполголоса:

— Кажется, они.

Мкртчан ускорил шаг, остальные тоже пошли быстрее. Приближаясь к Голицыным, заметившим их, встречающие еще опасались ошибки и не спешили признаться в том, что узнали гостей. Это напоминало сближение дуэлянтов, каждый из которых не решается выстрелить первым, боясь промахнуться и понимая, что медлить больше нельзя.

Когда молчаливое объяснение произошло, все почувствовали облегчение.

— Мы вас с утра ждем, — весело заметил Гурген Карапетович.

Радостные улыбки не оставляли сомнений в том, что часы ожидания были едва ли не самыми счастливыми в жизни этих людей. Шофер попытался перехватить чемодан у Тиграна Рафаиловича, но едва приметный жест последнего заставил его отойти.

— Все в порядке, товарищи. Все хорошо, — подытожил руководитель делегации, посмеиваясь. — Очень правильно сделали, что приехали, — добавил он торжественно.

— Спасибо, я сам, — пробовал возразить Голицын.

— Думаете, не справлюсь? — подмигнув, заметил тов. Мкртчан и как бы в доказательство, тяжело завалившись на левый бок, неловко помахал большим чемоданом в воздухе.

Вера взглянула на мужа и улыбнулась. Цветы почти закрывали ее лицо. Они вышли из здания аэровокзала. Шофер открыл дверцу автомобиля, а тов. Мкртчан, поставив чемодан на тротуар, критически оглядел площадь, заполненную машинами. Этот осмотр, казалось, не вполне удовлетворил его.

— К сожалению, — обратился он к гостям, — машина не совсем новая. Мы только в пятницу вечером получили телеграмму и не успели организовать все как следует.

Вера придвинулась к Павлу, освобождая третье место на заднем сиденье.

— Можно взять детей на руки, — предложила она.

— Зачем беспокоитесь? Вон сколько машин.

В проеме задней дверцы показалось лицо молодого человека, который ласково посмотрел сначала на Веру, потом на ее мужа, красноречиво обвел рукой запруженную машинами площадь, как бы давая понять, что все это принадлежит ему.

— Мы еще не познакомились, — сказал он, опуская глаза. — Меня зовут Шуберт. Шубик тоже можно. Я живу в деревне, куда вы едете.

— Дома поговорим, — нетерпеливо сказал тов. Мкртчан.

Шуберт мягко закрыл дверцу, машина тронулась.

— Вот, — неопределенно промолвил тов. Мкртчан, быстрым движением влажного языка коснувшись полных и смуглых, будто загоревших на солнце губ. Вера, еще раньше заметившая за ним эту странную привычку, подумала, что она связана скорее всего с неким тайным течением мысли тов. Мкртчана. Он сидел рядом с шофером вполоборота к гостям. Приезжим были видны седеющие виски, редеющие волосы, нос, круто нависший над нижней частью лица. Он долго молчал, потом заметил:

— Ничего, товарищи. У нас будет время получше познакомиться, узнать друг друга.

С правой стороны вдоль шоссе плыла синяя гряда гор, покрытых кое-где серым рваным ватином низко спустившихся облаков. Слева серебрилась долина, отгороженная от шоссе сплошным рядом кустарника и низкорослых деревьев.

— Какие это горы? — спросил Голицын.

— Масис.

— А что, Арарат далеко?

— Арарат? — задумчиво наморщив лоб, повторил тов. Мкртчан. Он облизал губы, точно у него пересохло в горле. — Это и есть Арарат.

Шофер сказал что-то по-армянски. Хриплые звуки незнакомого языка были похожи на радостные восклицания.