Он говорил о новом типе народного учителя, об университетах — городах науки, о замечательных научных лабораториях, о новом поколении школьников и студентов, о профессорах, о том, как рабочие и крестьяне будут учиться. И все молчали и представляли себе это будущее, ради которого идет нынче война.

Паровоз внезапно остановился.

Дзержинский замолчал.

— Что случилось?

Вошел машинист и сказал, что дальше нет пути: снаряд разворотил рельсы.

— Ну, что же, — сказал Дзержинский, — надо добираться пешком. Тут недалеко, — к утру дойдем.

Он разложил на столе карту и подумал: «Километров двадцать».

Потом спросил:

— Оружие у всех есть? Тут могут быть всякие неожиданности, — паны везде рыскают.

Проверил наган и первым выпрыгнул из вагона в темноту.

Пошли по мокрому полотну. Шли молча, быстро и тихо.

А возле моста вынули револьверы.

ЧЕРНИЛЬНИЦА

Это было во время голода на Волге.

Как-то рано утром Дзержинский приехал в ВЧК, вошел к секретарю и, положив на стол маленький аккуратный пакетик, сказал:

— Отошлите это от меня голодающим в Поволжье.

Секретарь развернул бумагу. В пакете была небольшая чернильница с тонким серебряным ободком.

Весь день Дзержинский работал, и только ночью секретарь спросил, что это за чернильница.

Дзержинский поглядел на него своими прекрасными глазами, потом сказал:

— Как-то давно, выходя в очередной раз из тюрьмы, я долго искал, что бы купить сыну. Думалось: вот уморят тебя где-нибудь в ссылке или тюрьме, и ничего у мальчика от отца не останется. Никакой памяти. Денег было немного, искал-искал и вот купил ему чернильницу. Не какую-нибудь, а с серебряным ободком. Это единственная ценность у нас в доме. Вот мы с женой и решили послать... Серебро — хлеб.

Секретарь ушел к себе.

Поздней ночью Дзержинский вышел из кабинета.

Чернильница стояла на столе у секретаря.

— Что же вы до сих пор ее не отослали? — спросил Дзержинский.

— Может быть, не стоит? — неуверенно ответил секретарь.

— Нет, стоит, — сказал Дзержинский.

Повертел чернильницу тонкими пальцами, поставил ее на стол и больше никогда не вспоминал о ней.

ЯБЛОКИ

Под вечер Дзержинский вышел из кабинета и сказал секретарю:

— Я похожу, поговорю с товарищами, а вы слушайте телефон.

На лестнице он обогнал двоих; первой шла женщина с измученным, усталым лицом, бледная, в ковровом платке и в старом порыжевшем пальто; за ней поднимался молодой чекист.

«Задержанная, наверно», — подумал Дзержинский и еще раз оглянулся.

Поднявшись этажом выше и не постучав, он отворил дверь в кабинет одного из следователей. Следователь не удивился: Дзержинский часто бывал на допросах, сидел молча минут десять — пятнадцать, иногда задавал несколько вопросов, помогал следователю, советовал ему, как допрашивать, и уходил.

У этого следователя все было благополучно.

Он занимался делом монахов Николо-Угрешского монастыря, которые недавно устроили попытку контрреволюционного выступления против местных органов советской власти. В Николо-Угрешском монастыре сотнями дневали и ночевали белогвардейцы, бежавшие из Москвы. В монастырских покоях митрополита нашли целую пачку контрреволюционных воззваний.

Сейчас следователь, к которому зашел Дзержинский, допрашивал длинноволосого священника из монастыря. Дзержинский слушал и просматривал воззвания. Потом спросил:

— А какая связь была у вас с «Союзом приходских общин»?

— Главным образом личная связь, —ответил священник.

— А пулеметы где взяли?

— Пулеметы? — переспросил священник.

— Ну да, пулеметы.

Священник помолчал, потом солидно ответил:

— Я лично в пулеметах не повинен, и митрополит тоже не повинен, но бывший дьякон, некто Суходольский, записался к вам в красное войско и взял у вас два пулемета.

— Для этого и записался?

— Не могу знать, — ответил священник.

Дзержинский зашел еще к двум следователям; один допрашивал бандита-налетчика, кудрявого и красивого парня с золотой серьгой в ухе, а другой — офицера. Офицер этот, когда его арестовывали, отстреливался, а теперь говорил, что он вовсе не отстреливался, что это недоразумение и что его обязаны сию же минуту выпустить. Следователь нервничал. Дзержинский велел офицера увести, а следователю приказал как следует выспаться.

— У вас совсем измученный вид, — сказал он. — Офицерик ваш видит, что вы полубольны, и издевается над вами. Отоспитесь, чаю попьете горячего, и он у вас живо заговорит. Спокойной ночи. Приказываю сейчас же лечь спать. Закройте за мной дверь на ключ и снимите телефонную трубку.

Он вышел.

Четвертый следователь, к которому зашел Дзержинский, был совсем молодым парнем. Дзержинский сел на стул возле двери и стал слушать. Молодой парень допрашивал простую женщину в старом порыжевшем пальто и в ковровом платке. Женщина говорила только «да» и «нет» и плакала.

— Почему вы ее арестовали? — спросил вдруг Дзержинский у следователя.

— Как почему?

— За что вы ее арестовали? — опять спросил Феликс Эдмундович. — За что, почему, на каком основании?

— Я арестовал ее, товарищ Дзержинский, на том основании, что она пришла узнать о своем брате.

— Ну?

— И я...

— И вы?

— И я... ее... задержал.

— Так, — сказал Дзержинский, — так. Дайте мне дело, на основании которого эта гражданка арестована...

— Она спрашивала о своем брате... — начал было молодой чекист.

— Я слышал, но мне нужно основание...

— Ее брат арестован.

— Довольно, — сказал Дзержинский. — Мне надоело в десятый раз слушать одно и то же!

Его глаза потемнели.

— Вы совершили непростительную ошибку, — говорил он, — непростительную для большевика-чекиста. Вы арестовали ни в чем не повинного человека...

— Но, Феликс Эдмундович...

— Не перебивать, когда с вами говорит ваш начальник! Вы поступили не как чекист. За второй такой случай я удалю вас из аппарата ВЧК. Поняли?

Молодой чекист, опустив глаза, сказал, что понял. Дзержинский повернулся к женщине:

— А брат ваш плохой человек, — сказал он, — негодяй-человек. В то время, когда все мы голодаем, да не только мы, но и дети голодают, братец ваш спекулирует хлебом, сахаром, солью, продает краденное у государства... Кстати, почему у вас такой истощенный вид? У вас дети есть?

— Есть, — кивнула женщина.

— Один?

— Нет, трое.

— А муж?

— Мужа моего убили, — тихо сказала женщина. — Он под Петроградом убит; когда Юденич наступал, его и убили.

Она смахнула слезу.

— А на что вы живете? — спросил Дзержинский.

— Стираю, — сказала женщина, — за больными хожу. Кто что даст.

— А брат вам не помогал?

— Нет, он у нас скупой очень. Голодным детям куска не даст...

Она заплакала.

— Я ему тоже стираю, — говорила она, — так он платит, как милостыню. «Я, — говорит, — твой благодетель, я тебе зимой сколько пшена передавал, а ты все требуешь». Разве ж я требую? Я прошу, — у меня дети голодные.

— Зачем же вы сюда пришли? — спросил Дзержинский. — Ведь знаете, что он за птица, ваш брат.

Дзержинский встал.

— Отправьте гражданку домой на моей машине, — сказал Дзержинский.

Через несколько минут женщина неумело и испуганно отворяла дверцу автомобиля председателя ВЧК.

Когда она уже села, к автомобилю подошел красноармеец и, передав ей пакет, сказал:

— От товарища Дзержинского.

Автомобиль двинулся.

Дома женщина развернула пакет: там было полтора фунта хлеба, селедка и шесть яблок. Женщина заплакала.

Понемногу в ее холодную, нетопленую комнату собрались соседи. Дети жадно ели яблоки с хлебом, на столе лежала селедка, а соседи переглядывались и вздыхали. Женщина все плакала и, плача, рассказывала о том, как сам начальник, комиссар, посадил ее в свой автомобиль и послал ей пакет.