Я вошел в комнату и осведомился, о чем они все толкуют.

– Это всего только привидение, милый, – утешительно сказала мама. – Ларри обнаружил привидение.

– Оно на чердаке, – возбужденно пояснила Марго. – Ларри утверждает, оно последовало за мной из Англии. Уж не Мауэйк ли это?

– Ну, мы не будем ворошить прошлое, – твердо сказала мама.

– Мне безразлично, кто это, – заявил Ларри. – Какой именно из ваших лишенных телесной оболочки друзей. Я хочу, чтобы его убрали.

Я сказал, что, быть может, это Лампадуза, хотя на этот счет у меня очень большие сомнения.

– А что это такое? – осведомилась мама.

Я объяснил, что это сова, которую мне подарила графиня.

– Я должен был это предвидеть, – сказал Ларри. – Должен был предвидеть. Не знаю, почему это сразу не пришло мне в голову.

– Ну-ну, милый, – сказала мама. – Это всего-навсего сова.

– Всего-навсего сова! – возмутился Ларри. – Она грохочет там наверху, как целый танковый батальон. Скажи ему, чтобы он убрал ее с чердака.

Я сказал, что мне и самому непонятно, почему Лампадуза подняла такой шум, – ведь совы тишайшие создания... Они парят ночью на бесшумных крыльях, как хлопья пепла...

– Ну у этой нет бесшумных крыльев, – сказал Ларри. – Эта гремит, словно целый совиный джаз. Поди и выкинь ее!

Я поспешно взял фонарь и поднялся на чердак. Открыв дверь, я сразу понял, в чем дело: Лампадуза уничтожила мышь, после чего обнаружила длинный обрезок мяса в своем блюдце. За долгий жаркий день мясо затвердело и присохло к донышку блюдца. Лампадуза, решив, что этот кусок мяса послужит ей легкой закуской, позволяющей дожить до рассвета, всячески пыталась оторвать его от блюдца. И хотя ее острый, изогнутый, янтарного цвета клюв вошел в мясо, оно никак не желало расставаться с блюдцем. Теперь Лампадуза, угодив в ловушку, безуспешно хлопала крыльями и бегала по полу, гремя и звеня блюдцем по деревянным доскам в попытках отделаться от него. Я высвободил сову из затруднительного положения, принес ее в мою спальню и для верности заключил в картонную коробку.

С наступлением весны мы перебрались на новую виллу, элегантную и белоснежную, затененную огромной магнолией и расположенную среди оливковых рощ неподалеку от нашего первого дома. Она стояла на склоне холма, господствуя над плоской обширной местностью, размеченной наподобие гигантской шахматной доски оросительными канавами, между которыми, как я знал, были поля. В сущности, это были старые венецианские варницы, в старину в них собирали соленую воду, устремлявшуюся в канавы из большого соленого озера, к берегам которого они выходили. Озеро давным-давно заилилось, и канавы, ныне затопляемые пресной водой с холмов, служили отличной оросительной системой для покрытых бурной растительностью полей. Здесь в изобилии водилась всякая живность, и поэтому эта местность была для меня одним из излюбленных уголков.

Весна на Корфу никогда не бывает затяжной. Словно бы совершенно внезапно зимние ветры сдувают с неба облака, так что оно сияет ясно-голубым, как живокость, светом, и так же внезапно зимние дожди затопляют долины дикорастущими цветами; розовые пирамидальные орхидеи, желтые крокусы, длинные бледные колоски злато-цветника, голубые глаза гадючьего лука смотрят на тебя из травы, и словно окунутые в вино ветреницы склоняются под малейшим дуновением ветерка. Ожившие оливковые рощи полнятся шорохами прилетевших птиц; лососево-розовые с черным удоды с удивленно приподнятыми гребешками тычут свои длинные изогнутые клювы в мягкую землю между кустиками изумрудно-зеленой травы; щеглы в золотисто-алом и черном оперении, трезвоня и присвистывая, весело, словно танцуя, перескакивают с ветки на ветку. Вода в оросительных канавах зеленеет от водорослей, переплетенных низками лягушачьей икры наподобие ожерелий из черного жемчуга; изумрудно-зеленые лягушки квакают друг на друга; пресноводные черепахи с черными, как эбеновое дерево, панцирями вскарабкиваются на берег, чтобы вырыть нору и отложить яйца. Стрекозы синевато-стального цвета, тоненькие, словно нитка, выводятся из личинок и, подобно дыму, плывут через подлесок в удивительном, как бы застывшем полете. Наступает пора, когда берега канав зажигаются по ночам пульсирующим зеленовато-белым светом тысяч светлячков, а днем мерцают ягодами земляники, свисающими наподобие красных фонариков в тени. Это волнующая пора, пора исследований и новых открытий, пора, когда, перевернув бревно, можешь наткнуться на что угодно, начиная с гнезда полевки и кончая блестящими извивающимися детенышами слепозмейки, словно отлитыми из бронзы и отполированными.

Однажды днем, когда я бродил внизу по полям в надежде поймать несколько коричневых водяных змей, что водились в оросительных канавах, издали, примерно через шесть полей, меня окликнула старая женщина, с которой я был немного знаком. Стоя по щиколотки в жирном суглинке, она перекапывала землю мотыгой с широкой лопастью на коротком черенке. На ней были грубые толстые чулки из овечьей шерсти, какие крестьяне обычно надевают для такой работы.

– Я кое-что нашла для тебя! – крикнула она. – Иди скорей.

Добраться до нее быстро было невозможно, ибо каждое поле со всех сторон окружали оросительные канавы, и отыскивать мостки через них – все равно что отыскивать путь в лабиринте.

– Скорее! Скорее! – пронзительно кричала старая женщина. – Они разбегаются. Скорее!

Я бежал, прыгал, семенил, едва не сваливаясь в канавы и на всех парах мчась через шаткие дощатые мостки, и наконец, тяжело переводя дух, подскочил к ней.

– Вот, – она повела рукой. – Вот. Смотри, как бы они тебя не укусили.

Оказалось, она откопала из-под земли ворох листьев, в котором шевелилось что-то белое. Я тихонько разворошил листья черенком сачка и, к своему восхищению, увидел четырех толстеньких новорожденных ежат, розовых, как цикламен, с мягкими белоснежными иглами. Они были еще слепые и извивались и тыкались носами друг в друга, как выводок крохотных поросят. Я забрал их и осторожно положил себе за пазуху, поблагодарил крестьянку и отправился домой. Я волновался за своих новых любимцев главным образом потому, что они были такие маленькие. У меня уже жили два взрослых ежа, Зудючка и Чесучка; свои клички они получили потому, что давали приют полчищам блох. Однако они не были по-настоящему ручными. Эти же детеныши, думалось мне, вырастут совсем иными, я буду для них все равно что мать. В моем воображении уже рисовалась такая картина: вот я гордо шагаю по оливковым рощам, предшествуемый собаками, Улиссом и двумя сороками, а за мной по пятам трусят четыре ручных ежа, которых я научил разным трюкам.

Мои родные сидели на веранде под виноградными лозами, занятые каждый своим делом. Мама вязала, время от времени считая петли вслух и чертыхаясь, когда ошибалась в счете. Лесли, сидя на корточках на каменном полу, тщательно отвешивал порции пороха и маленькие кучки дроби и набивал ими блестящие красные патронные гильзы. Ларри читал какую-то толстенную книгу и то и дело с раздражением поглядывал на Марго, а та знай себе строчила на швейной машинке какое-то прозрачное одеяние и, безбожно фальшивя, напевала единственную запомнившуюся ей строку из любимой модной песенки.

«Она была в маленьком синем жакете, – щебетала Марго. – Она была в маленьком синем жакете. Она была в маленьком синем жакете. Она была в маленьком синем жакете».

– Единственное, что восхищает в твоем пении, – это твое упорство, – сказал Ларри. – Любой другой на твоем месте давно бы спасовал, признал свое поражение перед лицом факта, что он не способен воспроизвести мотив и запомнить самые простые слова.