– Ага, – сказал Филимонов, разглядывая Валерия 3иновьича, и инстинктивно следом за тем посмотрел на обитую черным дерматином, всю в серебристых мебельных гвоздиках, дверь кабинета, в которую мгновение назад еще собирался войти. «Сидит там, поди, притаился, как мышь, – с неприязнью подумал он. – Вызвали его, ага, огорчился… 3наем мы – огорчился…» – Ну что ж, на нет и суда нет, – специально скрипучим голосом, чтобы показать свое неудовольствие, сказал он. – Давайте принимайте вы, что ж… посмотрим, давайте.

У Валерия 3иновьича были туго зачесанные назад и немного вбок, масляно блестевшие черные волосы, гладко выбритое упитанное лицо – Филимонову нравились такие лица.

– Пойдемте, – тронул Валерий 3иновьич Филимонова за локоть.

Он привел Филимонова в свой кабинет, подвел к небольшому журнальному столику, стоявшему поодаль от письменного стола, отодвинул от него кресло, жестом пригласил Филимонова садиться и в другое сел сам.

– Водички, а? «Боржоми». Не против? – улыбаясь, спросил он, беря в руки стоявшую на столике одну из двух бутылок и приготовясь открывать ее.

– Чего ж… можно, – сказал Филимонов, кладя папку на край стола и поближе пододвигая к себе стакан.

Валерий 3иновьич ловко, с одного нажатия ключа открыл бутылку и налил в оба приготовленных стакана до половины.

– Славная водичка "Боржоми", – сказал он, поднимая свой стакан и глядя его на свет – пузырьки газа на стенках были словно серебряные застывшие капли. Отпил глоток, поставил стакан и, все так же улыбаясь, наклонился, облокотился о стол. – Ну, Прохор Дементьич… я вас слушаю.

Улыбка у него была учтивая, любезная, и Филимонову это тоже нравилось.

– Что меня слушать… – все так же скрипуче сказал он. – Александр Борисыч вам поручил… суть дела в чем, вы знаете? Статью мою читали?

– Читал, – кивнув, сказал Валерий 3иновьич.

– Ну вот. Что мне говорить. Все, что в статье, то и повторю – все то. Вот здесь в папке, – Филимонов нагнулся и постучал пальцами о мягко-твердую крышку папки, обтянутую поверху голубым пластиком, с положенным на жесткий картон паролоном внутри, – здесь я всякий фактический матерьялец припас, я вам докажу, как я прав, насколько это необходимо – то, что я предлагаю. Но только сначала вы мне скажете, что вы по этому поводу думаете, а уж тогда и я.

– М-да! – сказал Валерий 3иновьич, откинулся в кресле и забросил ногу на ногу. – Что мы думаем… Как я понимаю, вас не устроил ответ работника нашего отдела?

– Это, знаете, не ответ! – Филимонов отпил из стакана, поставил его, взял папку, неторопливо раскрыл и достал из вклеенного в нее прозрачного пластмассового складня бумагу с редакционным грифом наверху. – Это что за ответ, извиняюсь, это на дурака рассчитано, а я, знаете, не дурак. – Он вынул из нагрудного кармана пиджака чехол с очками, извлек из него очки, надел и зачитал: – «Уважаемый Прохор Дементьевич! Ваше письмо получено редакцией и внимательно изучено. К сожалению, предложения, высказанные в нем, не представляются нам заслуживающими внимания, и, кроме того, вопросы, поднятые в нем, вообще находятся вне компетенции редакции. Младший литсотрудник В. Терентьев». – Филимонов снял очки, положил их в футляр и вместе с бланком ответа опустил на стол. Читая, он тяжело налился кровью, в груди сделалось тесно, и губы ему стало подергивать. – Это что? Это ответ?! – спросил он прерывающимся голосом, поправляя узел галстука и ворочая шеей в узком вороте севшей после стирки сорочки. – Я, извиняюсь, десять страниц исписываю, а мне на трех строчках отвечают! Кто он такой, В. Терентьев?! Младший литсотрудник! Какое право какой-то младший литсотрудник смеет решать – заслуживают внимания мои предложения или нет? А? Это, извиняюсь…

Филимонов задохнулся, горло ему схватило, и он закашлялся. Валерий 3иновьич приподнялся с кресла и, перегнувшись через стол, подал ему его стакан.

– Благодарю! – сквозь кашель выговорил Филимонов, откашлялся и отпил из стакана.

Валерий Зиновьич вновь сидел в кресле, все так же пригнувшись и облокотившись о стол, но уже не улыбаясь.

– В общем, Прохор Дементьич… – начал он медленно, когда Филимонов поставил стакан на стол и тылом ладони обтер губы, – в общем, я должен согласиться с вами… это, конечно, неправильно, это ошибка наша, что по такому вопросу… такому человеку, как вы, отвечал младший литсотрудник… Я от лица редколлегии приношу вам извинения… и благодарю за внимание к нашей газете, что вы обратились именно в нашу, а не в другую…

«Благодарен он… счастлив прямо! – со злорадством подумал Филимонов. – Ишь! Слов прямо от благодарности-то найти не может».

– Что ж! – сказал он, всовываясь в паузу в речи Валерия 3иновьича. – Если благодарны и ошибку свою признаете, давайте, что ж, я забуду, давайте все сначала начнем: вот я, вот мои предложения – выношенные и аргументированные, давайте помещать их на страницах газеты.

Он успокоился, губы ему больше не дергало, и голосу вернулась его прежняя медлительная сиплость.

– Да, но… видите ли, Прохор Дементьич… – Валерий 3иновьич, не отрывая от стола, покрутил в руках свой стакан и отодвинул его. – Видите ли… ведь это действительно вопрос не нашей компетенции. Ведь мы не даем, скажем, названия улицам, городам, поселкам, этим занимаются соответствующие учреждения – исполкомы в данном случае… и вопрос, который вы поднимаете, – это компетенция тоже соответствующего учреждения… я вам даже не скажу сейчас сразу – какого… ну, может быть, Министерства кулътуры, Союза писателей…

– Да… да… да… – кивал Филимонов вслед его словам, будто соглашаясь, и, когда Валерий 3иновьич помянул Министерство культуры, выкинул перед собой вперед раскрытой ладонью, словно защищаясь, руку. – Во! – сказал он. – Во! То-то и оно! Союза писателей… Как же! Союза писателей… Захотят они! Да наоборот же! Им же это лишь на руку: слава, деньги, женщины – все к ним тогда валит. Наше это дело, дорогой Валерий Зиновьич, наше – общенародное. Каждого, у кого совесть есть, кто на эти безобразия смотреть не может, да. Потому я к вам в газету и написал – вопрос поставить, внимание обратить. Знаете такое выражение: если не я, то кто же? Вот! Если не я, то кто же? Мне, извиняюсь, наплевать, что мальчишка какой-то оскорбил меня. Но он от идеи отмахнулся, от дела – а это, знаете, я никому не прощу.

И опять Филимонов, говоря, распалился, и опять почувствовал, как налилось кровью выскобленное безопасной бритвой лицо, и опять губы в углах стало подергивать. Валерий Зиновьич собрался что-то сказать, но Филимонов остановил его, хлопнув по столу ладонью.

– Тихо! – прикрикнул он. – Тихо! Я еще не закончил. Будьте любезны выслушать и убедиться. Давайте посмотрим фактам в глаза. Давайте не будем заглядывать в статью, где я привожу точные ссылки на источники, давайте обратимся к самим источникам. – Он быстро раскрыл папку и из второго пластмассового складня достал ворох газетных вырезок. – Смотрим вместе. Пожалуйста: «Известия», шестидесятый год, Марк Чернец, народный артист, лауреат, – пьяный за рулем, обругал милиционера. Симферопольская областная газета, пятьдесят седьмой. год. Рашид Хачачов, певец знаменитый, сорвал передачу по радио, триста рублей за пять минут выступления требовал. Дальше смотрим. «Литгазета». Луков, писатель такой, опять лауреат, – сам виноват, правила нарушил, а с потерпевшего деньги на ремонт машины требовал! "Комсомольская правда": Мамаев, тоже артист, рвачествует, Пальцев, хоккеист этот, в ресторанах с девочками пьянствует. А? Во! А почему? Да потому, что они знаменитые, о них говорят все – они, значит, не такие, как обыкновенные люди! – Филимонов остановился и двинул по столу кипу газетных вырезок к Валерию Зиновьичу. – Смотрите, смотрите!

В вежливых глазах Валерия Зиновьича было теперь изумление.

– И что же, – после некоторой паузы сказал он, не притрагиваясь к вырезкам, – вы совершенно серьезно считаете, что из-за этого… из-за того, что некоторые люди искусства, литературы, спорта оступились, может быть, даже случайно… из-за этого нужно…