– Ма-ари… рия… – ворочался он на стуле, переспросив наконец имя соседки, – вы… ан-нгел… крас-сивая женщина… знаете?.. Я в-вас люблю.. Ма-ри… рия… дайте я в-вас поцелу-ую…

Каштановая головка смеялась в тумане, отстраняясь, дрожа тонким длинным языком, кругло отражавшим у нежного перешейка уздечки в сахарном комочке слюны трепещущий огонь свечей, он наклонился тогда поцеловать мягко и безгрешно колышущийся от смеха ангельский овал ее живота – бесплотная туманная тень ее вскочила, с грохотом опрокинув стул, где-то далеко, за пределами тумана, тоже смеялись, потом Балдесов почувствовал у себя на плече чью-то руку.

– Паш! – сказал голос Жирнова. – Ну, не у всех же на виду. Нельзя так.

– Д-да, да… – согласился Балдесов. выпрямляясь. – Т-ты прав. А… а где она?

– Кто?

– Маш-ша…

– Здесь.

Балдесов посмотрел – она сидела рядом, улыбалась, глядя на него, и наливала ему в рюмку водки.

– Паша! – донеслосъ до него откуда-то, он посилился и признал по голосу маленькую, некрасивую, с большим блеклым ртом – актрису. – Паша, почитайте!

– Пор-рядок! – сказал Балдесов Жирнову, отталкивая его. – Все! Что п-почитать? – спросил он, пялясь в сумеречный, весь в бликах от пламени свечей туман, в котором плавали какие-то светлые пятна, бывшие, должно быть, лицами. – М-мне почитать?. .

– Вам, Паша, вам! – хором сказало несколько и мужских и женских голосов, и Мария рядом, услышал Балдесов, тоже попросила.

– Хор-рощ… шо, – сказал он, и в пьяном его сознании с мучительной тяжеловесностью стали всплывать какие-то обрывки фраз, обломки строф этого поэта, которым он сейчас был и которым себя уже чувствовал, – никогда он его, в общем, не знал, держал, правда, в руках книжки – это конечно, читал в журналах… а-а, вот: это словно про него, Балдесова, было, и он выучил, не хотел, а выучил, само запомнилось. – Т-ти-ихо! – закричал Балдесов, ударил по столу ладонью, зашибся и, морщась, стал баюкать ее другой рукой. – Читаю, слушайте!

Он дочитал, умолк и услышал аплодисменты.

– Еще, Паша, еще! – кричали отовсюду, со всех сторон – все кричали. – Паша, еще давай!

Балдесов подставил рюмку, ему налили, он выпил ее одним махом и долго сидел откинувшись на стуле, опершись о стол вытянутыми руками.

– «Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный решал все тот же я – мучительный вопрос, – начал он читать без всякого вступления, – когда в мой кабинет, огромный и туманный, вошел тот джентльмен. За ним – лохматый пес… Пора смириться, сёр…», – прочитал он последнюю строку, посмотрел вокруг, ясно и отчетливо вдруг увидел смеющееся лицо блондинки и сказал ей: – Мое любимое стихотворение.

– Ваше? – спросила блондинка.

– Мое.

– В смысле, вы написали? – спросила рядом Мария.

– Я, кто же еще, – сказал Балдесов. Встал зачем-то, пошел вдоль стола, запнулся о ножку стула – его поддержали, вскочив, он вгляделся – увидел, что это Синицын, обнял его, привлек к себе и прошептал в ухо, обжигаясь собственным дыханием: – Ни хрена классику не знают. Ну и ну! Ну и н-ну!.. Р-роман… Ро-ом-ка… е-если б ты з-знал… Э-эх!..

Близко уже, где-то в горле, стояли слезы, перехватывали его, и Балдесов не понимал, откуда они, ему мучительно хорошо было и хотелось говорить.

– Давай еще, Паша, еще! Давай! – громко попросил его мужской голос, кто это был – Балдесов уже не смог понять.

– Н-не… – сказал он. – Я вам лучше расскажу свою жизнь. Эта т-такая… М-маша… вы где? – повернулся он в сторону соседки. – Зд-де-есь… В-вы ангел… У вас живот н-нежный… Вы добрая, я вам расскажу… Это т-такое, т-такое по-овествование… такое д-душераздирающее…

5

Грудь была ополосована тугим железным кольцом, голову разламывало, во рту стоял рвотный запах. Балдесов спустил ноги на пол – он спал на голой, ничем не застеленной раскладушке, во всей одежде – джинсах и тенниске, только без туфель – в порванных у больших пальцев черных носках. Раскладушка стояла в большой комнате редакционного флигеля, под окном, занялся уже, видимо, день – было светло, окно открыто, и в него доносился дальний, слабый шум улицы. Как он здесь очутился, когда – ничего Балдесов не помнил. «А, че-ерт!.. – пробормотал он вполголоса, зажав голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. – А, че-ерт, черт, черт!..» – и вдруг услышал, что в соседней комнате, за полупритворенной дверью, с придыханиями и хрипотцой, со сдерживаемым смехом говорит женский голос.

– Нет, ты не представляешь, что это такое было, – говорил голос. – Ты просто много потеряла, что не пришла. Они привели одного типа, который всюду выдает себя за Хилоненко… Ой, это умора. Мой бедный живот. Мало того, что он мерз, так он еще чуть не надорвался от хохота… Ну, ей-бо-огу! – сказал. голос через паузу, жеманно растягивая гласные. – Вот их сейчас нет, я у них, и я тебе звоню, пользуюсь случаем. Такой цирк! Рассказывал, как его жена из квартиры выгнала и другого привела. Рассказывает-рассказывает, вдруг вспомнит, что он Хилоненко, и начинает стихи шпарить. Да не Хилоненко стихи, а Блока. Оттуда строчку, отсюда строчку. Все влежку были. А? – просекся рассказ вопросом, и голос сорвался на открытое посмеивание. – Много хочешь знать… да. Много, да… Нет, мы сюда только что приехали. Это тот тип здесь всю ночь дежурство нес… Ой! – вскрикнул голос. – Знаешь, как его фамилия?! Ой, бедный мой живот! Балбесов его фамилия. Представляешь?! Прямо в точку: Балбесов! Нет, представляешь?!

Туфель его нигде не было. Балдесов встал, прямо в носках, обогнув стол, прошел к двери в смежную комнату и открыл ее до конца. Это была та самая его соседка – точно; она сидела на стуле спиной к Балдесову, уютно подобрав под себя гладкие персиковые ноги, открытые почти до бедер, в коротеньком летнем платьице с широкой юбкой, подсолнуховым цветком лежавшей на стуле вокруг нее, разговаривала по телефону, и остро-округлые плечи, тесно обтянутые материей, так и тряслись от смеха.

– Случайно вам не известно, где мои туфли? – сказал Балдесов.

Плечи ее передернуло, словно под током, она вскрикнула и соскочила со стула, выронив трубку. Трубка сильно и глухо ударилась об пол, рванула за собой аппарат, он грохнулся на пол вслед за ней, оглушителъно вздребезжав звонком, и корпус его развалился.

– Я спрашиваю, где мои туфли, случайно вам не известно? – повторил Балдесов.

Она глядела на него испуганными остановившимися глазами и молчала. И были они у нее не лучистые и глубокие, а мутно-блеклые от испуга, непонятно какого цвета.

Балдесов усмехнулся, пересиливая боль в голове, переступил ногами и подпер плечом косяк.

– Живот у нее бедный, – сказал он. – Надорвала его. Ну-ну… Что, ребят никого нет, что ли?

– Никого, – быстро сказала она. – То есть нет! Есть. Рома, Боря, Коля… Они сейчас вернутся. В магазин пошли.

– В магази-ин… – протянул Балдесов. Ни в чем она, в общем-то, не была виновата. Благодарить надо: не она бы – так ничего бы и не узнал. Благодарить… – А фамилия моя, к вашему сведению, – отталкиваясь от косяка, поворачиваясь уходить, сказал он, – Балдесов. Повторяю по слогам: Бал-де-сов.

Он пошел по холодному затоптанному полу к раскладушке – собрать ее, за спиной у него послышалось быстрое шуршание материи, он повернулся – Мария, глухо брякая каблуками босоножек, бежала вдоль стены к выходу, и, когда она пробегала порог, у бедер ее от встречного потока воздуха вздулись на мгновение ситцевые треугольные крылья.

Балдесов сложил раскладушку – туфли оказались под нею, сел на табуретку и надел их. Посмотрел на джинсы – они были изжеваны, словно их выжимали после стирки, оттянул тенниску на животе – с нею было то же самое.

Он прошел в свою темную комнату, прополоскал рот водой из-под крана и вышел на улицу.

День был чудесный – солнечный, с пронзительно высоким голубым небом, по которому плыли редкие молочно-тугие облака, поплескивал лениво ветерок, и листва деревьев под ним шелестела тихим беспомощным детским лепетом.