Впрочем, все министры, включая даже Талейрана и Фуше, были всего лишь исполнителями воли всемогущего императора, и если проявляли инициативу (порой даже смелую), то все-таки в направлении, которое указывал им его перст. Он мог, конечно, последовать совету любого министра, если этот совет отвечал его собственным намерениям, но мог и выслушать всех министров, а поступить вопреки их мнению, или даже принять решение ни с кем не советуясь.
Его деспотизм раньше и сильнее всего проявился по отношению к печати, когда он, еще будучи консулом, 17 января 1800 г. закрыл 60 из 73 парижских газет. Наполеон понимал, может быть, как никто другой из его современников, силу прессы. Именно он назвал ее «шестой державой», как бы на равных с пятью великими державами того времени: Францией, Англией, Россией, Австрией и Пруссией. Поэтому он после 18 брюмера постарался обуздать ее и поставить себе на службу: для удобства контроля за ней сразу количественно ограничил ее, а затем неусыпно следил, чтобы она оставалась послушной. Е.В. Тарле не без оснований оценил положение печати при Наполеоне как «законченное уничтожение всяких признаков независимого печатного слова», хотя и насчитал во Франции к 1810 г. 205 периодических изданий.
Деспотизм Наполеона проявлялся и в его социальной политике. Он не только оставил в силе антирабочий закон Ле Шапелье 1791 г., запретивший стачки, но и пошел дальше: в 1803 г. ввел так называемые рабочие книжки, по которым классовые конфликты между работниками и предпринимателями разрешались в пользу хозяев. Тот факт, что рабочие не выступали против Наполеона, тогда как при Бурбонах в 1816–1821 гг. часто волновались под «мятежные крики: „Да здравствует император!“», Е.В. Тарле объясняет просто: на императора они смотрели «как на меньшее из двух зол» по сравнению с феодальным режимом. Думается, все было несколько сложнее, истинная причина заключалась в ином.
Дело в том, что Наполеон всегда старался если не устранить, то хотя бы сгладить коренную причину недовольства масс — их бедность. «Я могу обвести вокруг пальца и политика, и военного, — говорил он, — но не в состоянии обмануть хозяйку, которая каждый день ходит на рынок». Поэтому главную свою заботу он не без демагогии определял так: «Чтобы народ имел хлеб, побольше и подешевле». Действительно, при нем и промышленность, и сельское хозяйство неуклонно наращивали производство. С 1790 по 1810 г. выплавка чугуна выросла более чем в два раза, добыча каменного угля — почти в четыре раза. Кровопролитные войны уносили тысячи жизней французов, но зато и приносили Франции кроме славы территориальное расширение, многомиллионные контрибуции, новые рынки сбыта. Только Италия ежегодно платила Франции 36 млн. франков. «Эту сумму, — читаем у Е.В. Тарле, — щедрый король Италии Наполеон великодушно дарил императору французов Наполеону». Французский банк был самым устойчивым в Европе, а бюджет Франции — самым доходным: ни разу при Наполеоне, вплоть до 1813 г., он не был сведен с дефицитом, хотя военные расходы постоянно росли, а к займам Наполеон не прибегал. Все это, несмотря на череду разорительных войн, позволяло гарантировать населению Франции более высокий уровень жизни, чем где-либо на континенте.
Только с 1810 г., когда обнаружилось, что континентальная блокада — это палка о двух концах, ибо рост производства во Франции, как промышленного, так и сельскохозяйственного, требовал расширения импорта и экспорта, французскую экономику поразил кризис, следствием которого стало закрытие не только отдельных предприятий, но и целых производств. Роптать на императора стали и пролетарии, и буржуа.
Имела ли диктатура Наполеона классовую природу? Безусловно. То была диктатура крупной буржуазии, но персонифицированная в такой мере, что Наполеон как диктатор обособлялся от класса, интересы которого он защищал больше всего, стремился подчинить этот класс своей воле и возвыситься над ним, как, впрочем, и над остальными классами. Он даже презирал свою главную классовую опору, «величая» плутократию «наихудшей из всех аристократий», и держал ее в строгости. Когда, например, крупнейший парижский банкир Г.Ж. Уврар — этот «финансовый Наполеон», как его называли, — затеял жульнические сделки во вред казне, император взыскал с его компании 87 млн. франков золотом, а самого Уврара посадил в тюрьму.
Став императором, Наполеон продолжал взятый им в годы консульства курс на объединение вокруг себя всех французов, в противовес партийному размежеванию на патриотов и аристократов. Назначая буйного якобинца П.Ф. Ожеро командующим Батавской армией, император внушал ему: «Покажите, что вы стойте выше всех ничтожных раздоров трибуны <…> Мы принадлежим не какой-нибудь политической сплетне, а народу». В кругу доверенных лиц императора вращались, с одной стороны, такие «патриоты», как бывший член робеспьеровского Комитета общественного спасения А. Жан Бон Сент-Андре и даже бабувист, герой Варенна (опознавший там летом 1791 г. Людовика XVI и Марию Антуанетту) Ж.Б. Друэ, а с другой стороны, такие «аристократы», как военный министр Людовика XVI граф Л. Нарбонн и маркиз А. Коленкур. Чтобы равно возвысить тех и других за верную службу империи, Наполеон в марте 1808 г. воссоздал наследственные титулы для новой знати. С 1808 до 1815 г. в империи появились 31 герцог, 452 графа, 1500 баронов, среди которых были и «патриоты», и «аристократы», и вообще не политики. Первым герцогом (Данцигским) стал самый «чистокровный» из окружения Наполеона простолюдин сын пахаря Ф.Ж. Лефевр, женатый на прачке[84].
Демонстрируя равную степень доверия ко всем французам, независимо от их «политических сплетен», Наполеон в то же время устроил для тайной слежки за ними пятизвездие полиций. «У Наполеона, — писал об этом Е.В. Тарле, — было несколько полиций: одна во главе с Фуше, следившая за всем населением империи, и другая, еще более тайная, специально следившая за самим Фуше. И был еще Лавалетт, главный директор почт, который следил за этой другой полицией, следившей за Фуше». Евгений Викторович недосчитался еще двух полиций (их называл Стендаль) — главного инспектора жандармерии и парижского префекта, тоже следивших друг за другом.
Впрочем, все это оставалось тайной для большинства французов, а на виду у них оказывались не только жизнеутверждающие статьи Гражданского кодекса и прирост материального благосостояния нации, но и броские признаки просвещенного абсолютизма. Правда, Наполеон не любил философов и вообще «идеологов», включая самых выдающихся французских литераторов своего времени — Б. Констана, Ф.Р. Шатобриана, Ж. де Сталь. Жермену де Сталь он даже выслал, сначала из Парижа, а потом из Франции, и когда близкие к нему люди заметили, что неблагородно воевать против женщин, отрезал: «Я не считаю ее женщиной». Зато император всегда покровительствовал естественным наукам и всем видам искусств. Он был горд избранием его 25 декабря 1797 г. в члены Национального института (т. е. фактически Академии наук) и преисполнен уважения к научному миру[85]: в Сенате у него было 17 академиков, и даже великим канцлером ордена Почетного легиона он сделал академика (зоолога!) Б. Ласепеда, а еще двух академиков — П.С. Лапласа и Л. Шапталя — назначал министрами внутренних дел. При поддержке Наполеона развивали французскую и мировую науку универсальный гений (астроном, математик, физик) П.С. Лаплас, математики Г. Монж, Л. Карно, Ж.Л. Лагранж, физики Ж.Л. Гей-Люссак и Д.Ф. Араго, химики К.Л. Бертолле и Ж. Шапталь, зоологи Ж.Б. Ламарк, Ж. Кювье, Ж. Сент-Илер, медики Д. Ларрей и Ж.Н. Корвизар. Многие из них, как, впрочем, и живописец Ж.Л. Давид, скульптор А. Канова, актер Ф.Ж. Тальма были личными друзьями Наполеона. Талантами корифеев искусств он старался украсить свой двор.
Ж.Л. Давид.
