Наполеон, жаждавший генерального боя с первых дней войны, не думал о возможной неудаче. Предвкушая победу, он и воскликнул в рассветный час перед битвой: «Вот солнце Аустерлица!» Его цель заключалась в том, чтобы взять Москву и там, в древней столице России, продиктовать Александру I победоносный мир. Для этого нужно (и достаточно) было, по мысли Наполеона, выиграть Бородинскую битву. План императора был прост: смять левое (менее сильное) крыло русских, прорвать их центр, отбросить их в «мешок» при слиянии р. Колочи с Москвой-рекой и разгромить. В приказе по войскам перед битвой Наполеон сулил им в случае победы «изобилие, хорошие зимние квартиры, скорое возвращение на родину» и распалял их воинское тщеславие: «Пусть самое отдаленное потомство с гордостью вспомнит о вашей доблести в этот день! Пусть о каждом из вас скажут: „Он был в великой битве под стенами Москвы!“».
Бородинская битва 26 августа 1812 г. — единственный в истории войн пример генерального сражения, исход которого и та и другая сторона сразу же объявили и доныне празднуют как свою победу, имея на то основания. Поэтому многие вопросы его истории, начиная с соотношения сил и кончая потерями, остаются спорными. Новый анализ старых данных[110]показывает, что Наполеон имел при Бородине 133,8 тыс. человек и 587 орудий, Кутузов — 154,8 тыс. человек и 640 орудий. Правда, регулярных войск у Кутузова было лишь 115,3 тыс. человек плюс 11 тыс. казаков и 28,5 тыс. ополченцев; но зато у Наполеона вся гвардия (19 тыс. лучших, отборных солдат) простояла весь день битвы в резерве, тогда как русские резервы были израсходованы полностью.
Ход сражения складывался в пользу Наполеона. Располагая меньшими силами, он создавал на всех пунктах атаки (Шевардинский редут, с. Бородино, батарея Раевского, Багратионовы флеши, д. Семеновская и Утица) численное превосходство, заставляя русских отражать атаки вдвое, а то и втрое превосходящих сил. К концу битвы Наполеон занял все основные русские позиции от Бородина справа до Утицы слева, включая опорную Курганную высоту в центре. Поскольку русская армия после Бородина оставила Москву, что и требовалось Наполеону, он счел Бородинскую битву выигранной тактически и стратегически. Соотношение потерь тоже говорило в его пользу: французы потеряли, по данным Архива военного министерства Франции (может быть, преуменьшенным?), 28 тыс. человек; русские, по материалам Военно-ученого архива Главного штаба России, — 45,6 тыс. (отечественные историки поднимают цифры французских потерь до 58–60 тыс. человек произвольно).
Однако разгромить русскую армию, обратить ее в бегство Наполеон, при всех своих надеждах и планах, не смог. Он сам и все его воинство, от маршалов до солдат, после битвы были разочарованы и удручены, ибо русские войска, отступив (точнее, даже отодвинувшись) с основных позиций, стояли в конце битвы так же несокрушимо, как и в ее начале. Правда, Кутузов тоже не решил своей главной задачи; спасти Москву. После Бородина он вынужден был пожертвовать Москвой. Но сделал он это не столько по воле Наполеона, сколько по своей собственной воле, не потому, что был разбит и деморализован, а потому, что выстоял и уверовал в победоносный для России исход войны без риска нового сражения за Москву.
В то же время Бородино надломило моральный дух наполеоновской армии, пошатнуло в ней былую уверенность в победе, ослабило ее наступательную активность. Не в тактическом и стратегическом, а в моральном и даже в политическом отношении (если учитывать последующий ход войны) Бородино было русской победой. Сам Наполеон склонялся к такому заключению. «Французы в нем, — сказал он о Бородинском сражении, — показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми»…
Кутузов в донесении Александру I о Бородине не употребил слова «победа» (хотя такие историки, как Л. Мадлен и Ф. Меринг, упрекают его в этом «бесстыдстве»), но его фраза, в принципе верная, — «кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами», — была воспринята в Петербурге, как реляция о победе. Очевидцы свидетельствовали: «Весь город высыпал на улицы <…> Все, поздравляя друг друга с победою, обнимались, лобызались <…> С тех пор как Петербург стоит, не было такого ликования». Александр I с обеими императрицами, всеми великими князьями и вел. княжной Анной Павловной разделил общую радость на «благодарственном молебствии с коленопреклонением». В тот же день царь пожаловал Кутузову за Бородинскую победу звание генерал-фельдмаршала и 100 тыс. рублей (плюс по 5 руб. на каждого «нижнего чина» армии). Все это было 30 августа. Тем большим потрясением стала для царя полученная 7 сентября весть о том, что победоносный Кутузов… сдал побежденному Наполеону Москву. «Голова его, — отметил биограф Александра В.К. Надлер, — седеет в одну ночь после этой страшной вести».
Да, подсчитав свои потери, Кутузов в ночь после Бородинской битвы отступил к Москве, а затем — на историческом совете в Филях — 1 сентября принял решение оставить Москву. «Доколе будет существовать армия, — сказал он, — с потерянием Москвы не потеряна еще Россия. Но когда уничтожится армия, погибнут и Москва, и Россия». 2 сентября русские войска оставили Москву, а французы заняли ее, и в тот же день начался грандиозный московский пожар, о причинах и виновниках которого до сих пор спорят наши историки.
Для зарубежных историков здесь нет вопроса, как не было его для Наполеона и Кутузова: и тот, и другой знали, что сожгли Москву русские. Кутузов и Ростопчин распорядились сжечь многочисленные склады и магазины и вывезти из города «весь огнегасительный снаряд», что уже обрекло деревянную по преимуществу Москву на неугасимый пожар. Но, кроме того, Москву жгли сами жители, перед тем как уйти из города (а их осталось тогда в Москве из 275 547 человек чуть больше 6 тыс.), — жгли по принципу «не доставайся злодею!» В результате, три четверти Москвы (из 9158 строений — 6532, включая ценнейшие памятники истории и культуры: дворцы, храмы, библиотеки) погибли в огне. Наполеон расценил все это, как варварство. «Что за люди! — восклицал он, глядя на зарево московского пожара. — Это скифы!.. Чтобы причинить мне временное зло, они разрушают созидание веков!» Кутузов же на встрече с наполеоновским посланцем Ж.А. Лористоном заявил, что русские жгли Москву, «проникнутые любовью к родине и готовые ради нее на самопожертвование». Вопрос о цене этого самопожертвования наши историки считают настолько второстепенным, что попросту замалчивают подсчитанные еще при Александре I цифры: покидая заведомо обреченную на гибель Москву, русское командование оставило в ней, кроме громадного арсенала (156 орудий, 75 тыс. ружей, 40 тыс. сабель и многое другое), 22,5 тыс. своих раненых, которые большей частью сгорели[111].
Александр I узнал о пожаре Москвы 9 сентября — отчасти даже с некоторым облегчением после убийственной вести о захвате ее Наполеоном. «Первопрестольный град Москва, — высочайше объявил он народу, — вмещает в себе врагов отечества нашего, но она вмещает их в себе пустая, обнаженная от всех сокровищ и жителей». Поджигателем Москвы царь выставил Наполеона как «современного Аттилу». Эта официальная версия широко распространялась посредством слухов, печатных изданий и богослужений не только в самой России, где люди верили в нее охотно, но и за рубежом, где ей почти никто не верил.
Падение Москвы, по воспоминаниям очевидцев (государственного секретаря А.С. Шишкова, его преемника В.Р. Марченко, поэта Г.Р. Державина), «навело немалый страх» на жителей Петербурга: «Все были в крайней тревоге, собирались и укладывались уехать, неизвестно куды». Дворяне и чиновники, «кто мог, держали хотя бы пару лошадей, а прочие имели наготове крытые лодки, которыми запружены были каналы». Готовились к эвакуации Сенат, Синод, Монетный двор и обе статуи Петра Великого. Дворянские круги ругали Кутузова как «слепого и развратного старика» и обвиняли самого царя, причем не только в Петербурге. Вел. княгиня Екатерина Павловна 6 сентября написала царю из Ярославля: «Взятие Москвы довело раздражение умов до крайности <…> Вас во всеуслышание винят в несчастье империи, в крушении всего и вся, в том, что вы уронили честь страны и свою собственную <…> Предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, где презирают вождя».