Как поварам желанно изобилье снеди, а рыбарям — рыбы, так и любопытные жаждут несметных напастей, бесчисленных происшествий, новшеств и перемен, чтобы всегда было за чем поохотиться и чем поживиться.

Мудро поступил и законодатель фурийцев: он ведь запретил осмеивать в комедии любых граждан, кроме прелюбодеев и любопытных. Действительно, если прелюбодеяние — это как бы любопытство насчет чужой услады, поиски и выведывание хранимого бережно в тайне ото всех, то любопытство — это снятие покровов с тайны, ее обнажение и разоблачение.

9. Обычно, между тем, кто много знает, много и болтает; именно поэтому Пифагор и предписал ученикам пятилетнее молчание, нарекши его речевластием. А злословие непременно сопутствует любопытству, ибо что охотно слушают, охотно и разбалтывают, и что с жадностью выведывают у одних, с радостью переносят другим. Так получается, что, и без того отягченный столькими пороками, недуг сей оказывается препятствием для самой страсти. Ибо все опасаются любопытного и прячутся от него. Делать что-нибудь у него на виду, говорить в его присутствии что бы то ни было почитают неприятным, а посему, покуда такой человек поблизости, намерения свои меняют и обсуждение дел откладывают на другое время. А появись любопытный, когда ведутся тайные переговоры или совершается важное дело, тут же все прерывают, прячут, словно лакомый кусок от прошмыгнувшей кошки. Так что часто открытое слуху зрение всех других укрыто только от любопытных глаз и ушей. По той же самой причине любопытные лишены всякого доверия. И письма, и грамоты, и печати мы, конечно, скорее доверим рабам и иноземцам, нежели друзьям и родичам, страдающим любопытством. А вот славный Беллерофонт,1099 посланный с письмом о себе самом, не вскрыл его, но из той же воздержности не коснулся ни письма царя, ни его жены. Ибо как любопытство, так и распутство происходит от невоздержности; а сверх того, от злостной глупости и безрассудства. Ведь рваться, не жалея трат, к женщине, содержащейся взаперти, а случается и безобразной, проходя мимо стольких общедоступных и всем принадлежащих, — это, конечно, крайний предел одержимости и сумасшествия. Но именно так и поступают любопытные, когда, пренебрегая множеством прекрасных зрелищ и занимательных рассказов, отвергая благородный досуг и просвещенную беседу, распечатывают чужие письма, прикладывают уши к стене соседа, перешептываются с его рабами и прислужницами, часто подвергая себя опасности и всегда — позору.

10. Весьма полезно поэтому, ибо скорее всего отвращает от любопытства, припомнить, что же, собственно, сумел ты узнать. И если, в подражанье Симониду, который говорил, что, открывая спустя долгое время два ларца, всякий раз обнаруживал ларец с даяниями полным, а ларец с воздаяниями пустым, — если, как он, отомкнуть со временем кладовую любопытства и увидеть там всяческую тщету, бесполезные пустяки, вредный, отвратительный вздор, то, может быть, все это предстанет перед владельцем во всем своем ничтожестве и мерзости.

Не правда ли, если кто-нибудь, берясь за сочинения древних, изыскивает в них все самое худшее и даже завел особую книжку, куда собирает из Гомера, скажем, стихи с первым кратким слогом, из трагических поэтов — погрешности языка, из Архилоха — непристойные и распущенные высказывания о женщинах, какими он лишь себя самого опозорил, то разве не заслуживает он проклятия из трагедии:

Погибни, неудач людских стяжатель!

1100

Да и без проклятий отвратительна и бессмысленна эта его копилка чужих огрехов. С нею можно сравнить город, который Филипп нарек Гореградом, потому что заселил его самым никчемным и отпетым людом.

Итак, любопытные, не из стихов и не из книг, но из жизни людей вылавливая и собирая ошибки, неудачи и погрешности, превращают собственную память в унылое хранилище всего, что чуждо изяществу и образованности.

Вот и в Риме есть люди, которые ни во что не ставят ни картины, ни изваяния, ни даже красоту продажных мальчиков и женщин, а только вертятся кругом площади, где выставлены уродцы, глазея на безногих, криворуких, трехглазых, птицеглавых и высматривая, не уродилось ли <где-нибудь>

Пород смешенье двух — чудовищный урод.

1101

Однако, если приводить их на такие зрелища постоянно, они скоро почувствуют пресыщение и отвращение. Так и те, кому любопытны жизненные неудачи, позор целых родов, какие-то разлады и прегрешения в чужих семействах, пусть вспомнят, что они узнали прежде, и пусть увидят: никакой радости и никакой пользы им это не принесло.

11. Самое сильное средство от этой страсти — постепенное приучение, а именно такое, когда, начавши издалека, мы упражняем себя и наставляем в воздержности определенного рода. Ибо этот недуг, заходящий мало-помалу все дальше и дальше, привычка и взращивает. А как нам это делать, мы увидим, рассуждая об упражнении.

Мы начнем сперва с самого незаметного и незначительного. Разве так уж трудно не читать по дороге надписи на могилах? и разве так тяжело, гуляя по городу, отводить взгляд от надписей на стенах? если, конечно, при этом внушать себе, что ни примечательного, ни полезного там ничего не написано, а только имярек помянул добром имярека, такой-то, мол, — лучший из друзей; и многое другое, полное подобного же вздора. Казалось бы, от такого чтения нет никакого вреда, но незаметно оно все же вредит, потому что внушает помыслы о том, что нас не касается. Ведь и охотники не разрешают щенкам сворачивать в сторону и бежать за всяким запахом, нет, они дергают за поводок и тянут назад, стремясь сохранить собачье чутье тонким и сильным для его собственного назначения: чтобы с большим рвением шли псы по следу,

Носом ища несчастных зверей потаенные тропы.

1102

Точно так же вылазки и рысканья любопытного ради всевозможных зрелищ и слухов следует пресекать и стараться отвлечь его на что-нибудь полезное. Подобно орлам и львам, которые, ступая, втягивают когти, чтобы не стерлись их острые концы, так и мы, признавая, что острота его и сила любознательного — любопытство, не будем попусту тратить его и притуплять.

12. Вслед за тем станем приучать себя, проходя мимо чужих дверей, не смотреть внутрь, чтобы наш любопытный взгляд не поймали в доме, как вороватую руку; есть у нас как раз подходящее к случаю изречение Ксенократа, утверждавшего, что все равно, глаза или руки запускать в чужой дом. Ведь такое подсматривание противоречит праву, безнравственно, да и удовольствия не доставляет.

Внутри увидишь лишь постыдное, пришлец!

1103

По большей части в доме можно увидеть разбросанную там и сям утварь или рассевшихся служанок — а это зрелище ничем не примечательное и ничуть не радующее глаз. Взгляды же искоса, увлекающие за собой душу, и само это подсматривание — привычка постыдная и порочная. Диоген, увидев, как ехавший на колеснице олимпионик Диоксипп1104 все больше поворачивал назад голову, заглядевшись на красивую женщину, смотревшую на шествие, и не в силах оторвать от нее глаз, воскликнул: «Смотрите, как бы девчонка не свернула молодцу шею!» Легко заметить между тем, что любое зрелище сворачивает шею любопытному и тянет его за собою, если уж взор его привык усердно рыскать повсюду.

Однако, я уверен, нашему зрению и не следует слоняться по улицам, как плохо вышколенная прислуга; нет, посланное душою за делом, оно должно исполнить приказание и тотчас возвращаться с известием, а затем снова благонравно оставаться подле разума и подчиняться ему. Здесь нам очень кстати слова Софокла:

Но вот

Энийца туго взнузданные кони

Вдруг понесли — и в сторону…

1105