У государственного человека есть также вполне пристойные возможности оказать нуждающемуся другу денежную помощь, поступив наподобие Фемистокла, который, заметив на поле брани труп врага с золотой цепью и золотыми гривнами на шее, сам прошел мимо, но повернулся к другу и сказал: «Возьми, ты же не Фемистокл!» Случаев принести пользу друзьям представится немало: ведь не все — Менемахи. Этому дай вести справедливое, но при этом хорошо оплачиваемое судебное дело, того познакомь с богачом, ищущим управляющего или поверенного, а третьему устрой какой-нибудь выгодный подряд или откуп.

Эпаминонд однажды послал своего друга к некоему богачу, наказав взять с него талант денег; когда богач потребовал объяснения, Эпаминонд ответил: «Потому что он честен, но беден, а ты живешь в богатстве, расхитив достояние города». А про Агесилая Ксенофонт рассказывает,1335 что любимым его делом было обогащать друзей, хотя сам он был к богатству равнодушен.

14. Однако «нет жаворонка без хохолка», по слову Симонида, а государственной деятельности нет без раздоров и распрей, и потому политик должен подумать, как ему вести себя со своими врагами.

Фемистокл и Аристид удостоились от народа похвал за то, что всякий раз, выходя за пределы государства послами или полководцами, оставляли взаимную свою вражду на границе, чтобы вернуться к ней лишь по возвращении. А некоторым более всего нравится поступок Кретины, гражданина Магнесии.1336 Его политическим противником был Гермий, человек не влиятельный, но честолюбивый и высокой души; и вот когда во время Митридатовой войны1337 Кретина увидел, что отечеству грозит опасность, он предложил Гермию принять власть, а сам изъявил готовность идти в изгнание — или, если Гермий полагает, что стратегом лучше быть Кретине, в изгнание придется идти ему, чтобы их честолюбивые раздоры не погубили города. Гермий принял предложение, объявил, что Кретина сильнее его как полководец, и оставил город вместе с женою и детьми; Кретина же дал ему в путь сопровождение и сверх того наделил из своего добра тем, что для изгнанника было полезнее, чем для осажденного, а затем наилучшим образом исполнял обязанности стратега и, против всякого ожидания, спас родной город на краю погибели. Если благородно и достойно звучит слово:

Милы мне дети, но милей отечество, —

то насколько легче было сказать каждому из них: «Ненавижу этого человека и рад был бы причинить ему зло, но отечество мне милее». Ибо не пожелать примириться с врагом ради того, ради чего необходимо пожертвовать другом, есть дело страшной, зверской жестокости.

Еще лучше поступали Фокион и Катон, вообще не вкладывая ненависти в политическое расхождение; они являлись грозными и неумолимыми лишь в гражданских спорах об общем благе, но в частной жизни обходились со своими противниками человеколюбиво и безгневно. Ибо ни в ком из сограждан не должно видеть врага, разве что если кто сделается, наподобие Аристиона, Набиса1338 или Катилины, чумою и язвою для отечества. Но тех, кто звучит не в тон, следует приводить к гармонии кротко, то натягивая, то отпуская струны, как музыкант, и выговаривая им за их ошибки без ярости и глумления, а с чувством такта, как у Гомера:

Мыслил, о друг, я доныне, что разумом всех превосходишь,

1339

—

и еще:

Мог ты совет и другой, благотворнейший всем нам, примыслить!

1340

Если же они являют что доброе в слове или деле, нельзя завидовать почестям, что им причитаются, или скупиться на похвалы их заслугам; тогда и порицание, когда оно понадобится, будет убедительнее, и мы сильнее противостанем их порочности, если выставим на вид их же добродетель и покажем, что быть добрыми им к лицу, а худыми — не к лицу.

Я, по крайней мере, полагаю, что государственный муж обязан свидетельствовать в пользу своего противника, когда тот прав, защищать его на суде против сикофантов и отвергать наветы, противоречащие тому, что известно о его образе мыслей. Ведь даже пресловутый Нерон, уже совсем приготовясь лишить жизни Тразею,1341 которого и ненавидел, и боялся, ответил, однако, одному жалобщику, хулившему приговор этого мужа, как дурной и несправедливый: «Хотел бы я, чтобы любовь Тразеи ко мне была так бесспорна, как его верность долгу судьи». Притом неплохо поразить иногда тех, кто порочен по природе и потому часто погрешает, указав им на более красивое поведение своего же врага: «Уж он-то никогда не сказал бы или не сделал бы подобного!»

Другим, когда они ведут себя нехорошо, следует напомнить о добродетели их предков, как сказано у Гомера:

Нет, Тидей породил не себе подобного сына!

1342

—

или как Аппий укорил Сципиона Африканского,1343 когда они выступали соперниками на выборах: «Как восстенал бы ты под землей, Павел, видя, что сын твой идет домогаться должности цензора в сопровождении откупщика Филоника!» Такой укор служит не только к вразумлению погрешившего, но и к чести вразумляющего.

Пример для государственного мужа — и ответ Нестора у Софокла на брань Аякса:

Твои дела прекрасны, лишь слова худы!

1344

—

и высказывание Катона, прежде противодействовавшего Помпею, пока тот соединялся с Цезарем для беззаконных действий в государстве, но затем, когда союз этот сменился войной, призвавшего передать власть Помпею и сказавшего при этом, что виновникам великих бед дано быть и спасителями от них.

Да, если порицание растворено похвалой и откровенно без оскорбительности, оно вызывает не гнев, а скорбь и раскаяние, представая беззлобным и благодетельным; злословие же менее всего приличествует государственному мужу. Сам подумай, могли бы Солон или Перикл, Ликург Спартанский или Питтак Лесбосский выговорить то, что говорили Демосфен про Эсхина и Эсхин про Демосфена, а Гиперид писал про Демада. И то сказать, даже Демосфен прибегал к бранным словам только в судебном роде красноречия, в то время как его «Филиппики» совершенно чисты от выходок и шутовства. Непристойные речи позорят больше того, кем, чем того, про кого они говорятся; притом дело от них только запутывается, а порядок в совете или Народном собрании приходит в расстройство. Хорошо поступил Фокион, который в ответ на брань замолчал, а когда злословие иссякло, сейчас же продолжил свою речь: «Итак, о всадниках и гоплитах вы уже слышали, так что мне остается сказать о легковооруженных».

Однако многим в таком положении слишком трудно сдержать себя, да подчас и не без пользы бывает заткнуть обидчику рот остроумной отповедью; такая отповедь должна быть краткой и не обнаруживать ни раздражения, ни ярости, но пусть она умеет со спокойной улыбкой немного укусить, возвращая удар. Как стрелы отлетают от твердого предмета обратно к тому, кто их послал, так и оскорбление словно бы летит от умного и владеющего собой оратора назад и попадает в оскорбителя.

Так ответил Эпаминонд Каллистрату,1345 корившему фиванцев отцеубийством Эдипа, аргивян — матереубийством Ореста: «Мы этих преступников изгнали, а вы — приняли». Один афинянин похвалялся перед спартанцем Анталкидом: «Часто случалось нам гнать вас от Кефиса!» Тот возразил: «А нам вас от Эврота — не случалось!» Демад крикнул Фокиону: «Казнят тебя афиняне!» — на что получил отличный ответ: «Если сойдут с ума — меня, если возьмутся за ум — тебя!» На упрек Домиция: «Не плакал ли ты над муреной, подохшей в твоем рыбном садке?» — оратор Красс ответил вопросом: «А ты, кажется, трех жен схоронил, и то не заплакал?» Такой род ответа может пригодиться и для обычных житейских случаев.

15. Что касается государственных дел, некоторые самолично готовы входить во всякую их часть, полагая, как Катон, что нет такого труда и такой заботы, которые не взял бы на себя хороший гражданин. Хвалят и Эпаминонда за то, что когда фиванцы из зависти и в насмешку избрали его таксиархом, он не счел это ниже своего достоинства, но сказал: «Не только должность делает честь человеку, но и человек — должности». И этой службе, которая до него сводилась к надзору за уборкой мусора и стоком воды, он сумел придать значительность и достоинство. Надо мной самим, наверное, посмеиваются люди, посещающие наш городок, когда видят меня на улицах за такими занятиями. Но здесь мне кстати приходит на ум одно изречение Антисфена: когда кто-то удивился, что он сам несет по рынку солонину, он возразил: «Ведь для себя!» Я же, напротив, если будут меня порицать, что мне приходится заботиться о размере черепицы и о доставке известки и камня, отвечу так: «Ведь не для себя, а для моего города!» В самом деле, человек, входящий в такие дела, являет смешную мелочность лишь в том случае, если идет на это ради своей корысти; если же он печется об общественной пользе и нуждах города, это похвальное усердие, и здесь лучше не забывать даже о мелочах.