Зенон находился в дальнем конце фрактиса, однако Никарета не сомневалась, что он оказался там только сейчас, а все это время подслушивал и поглядывал за тем, как она испытывает рабов. Впрочем, Никарета ничуть не сердилась. Не все ли ей равно, что о ней подумает этот старый распутник! Все, что она делает, она делает ради процветания главного коринфского храма храма и школы гетер!

Титос подремывал, сидя в тени навеса, однако немедленно поднялся, подошел к верховной жрице – и снисходительно улыбнулся, видя ее довольную улыбку.

Никарета велела дать рабам эксомиды и набедренные повязки. Теперь Титосу предстояло заплатить за покупку и отвести всех в храм Афродиты. Поблагодарив Зенона, верховная жрица уже отправилась через фрактис к своему форео, как вдруг ощутила на себе чей-то взгляд – острый, как прикосновение.

Повернула голову и встретилась с черными глазами еще одного раба. Он был худ, изможден, бедра прикрывала какая-то тряпка, иссиня-черные волосы, хоть и чистые (Зенон никогда не выставлял на продажу немытый товар!), не были уложены, а беспорядочно падали на плечи, однако его глаза, окруженные необычайно длинными, загнутыми ресницами, способны были, как говорят коринфяне, приманить и птицу, и женщину.

Эти глаза, чудилось, обладают особой властью, их взгляд оцепенял и волновал одновременно. Никарете стало не по себе, такое желание вдруг овладело ею. И это после того, что она только приняла четырех мужчин!

– Почему ты не показал мне этого раба? – спросила она Зенона. – Кто он, финикиец?

– Сириец, – покачал тот головой. – Красивый юнец, но тебе бы он не понравился, госпожа.

– А что, – усмехнулась Никарета, – он лжив, как финикиец, а заодно бестолков, как тринакриец, и свиреп, как скиф?

– Куда хуже! Смотри!

Зенон сдернул тряпку с бедер раба, и Никарета даже отпрянула: гениталии у того были выжжены…

Ей вмиг вспомнилась одна из комедий Аристофана, где герой при виде избитого раба восклицает: «Несчастный бедняк, что с твоей кожей?! Не напала ли на твою поясницу и не изборонила ли тебе спину целая армия дикобразов?»

А что написал бы Аристофан при виде этого кошмарного зрелища?!

– Кто это сделал с тобой?! – воскликнула Никарета в ужасе.

В черных глазах раба сверкнула молния, и он выкрикнул с вызовом:

– Я сам принес себя в жертву своему богу!

Вожделение Никареты растаяло мгновенно, так тает лед, привезенный с вершин Акрокоринфа, [58] на рыночных прилавках, залитых солнцем. Теперь она чувствовала к этому человеку только отвращение, ибо знала: такому страшному истязанию подвергают себя лишь самые убежденные поборники однополой любви, те, кто приносит свою мужественность в жертву страшным заморским божествам. Она кое-что слышала о Молохе и Ваале – и сейчас брезгливо передернулась.

– Я не купила бы тебя, даже если мне нужен был евнух для того, чтобы ведать наказаниями в школе гетер! – с отвращением бросила она.

– Тем более, что этот раб уже куплен, – раздался позади голос, и Никарета, обернувшись, увидела очень высокого и красивого мужчину с темно-русыми волосами и ясными серыми глазами, одетого в гиматий цвета охры с черным узором по подолу.

Лицо мужчины было из тех, что привело бы отчаяние скульптора замкнутостью выражения, словно он хотел во что бы то ни стало хотел сохранить себя в тайне от мира, однако Никарета, которая была очень чувствительна к сочетаниям цветов, чуть не скрипнула зубами при виде его одежды.

Цвет охры – и серые глаза! И темно-русые волосы! Что за нелепость! Этому человеку следует носить серое, синее, зеленое, черное или белое, но только не красное или коричневое! И у него есть деньги, достаточно денег, чтобы заказывать одеяния из самых дорогих и наилучших тканей. Да и вкус есть! Вот только его характер…

– Привет тебе, верховная жрица! – проговорил с поклоном этот человек. – Ты все так же красива, как в те времена, когда тебя звали просто Кимоун и ты сводила с ума всех афинян. Вижу, ты и теперь шагу не можешь ступить без того, чтобы какой-нибудь мужчина не обезумел от вожделения!

И он чуть заметно потянул ноздрями, показывая, что чует исходящей от Никареты запах четырежды излитого в нее мужского семени. И оба они вмиг вспомнили тот день много лет назад, когда некий неопытный, юный эфеб пришел к знаменитой и изощренной афинской гетере, чтобы получить у нее первый урок любви.

– Хорес! – улыбнулась Никарета в ответ на его улыбку. – Бесконечно рада тебя видеть! Значит, ты вернулся в Коринф… Но зачем ты купил этого опоганивший себя раба? Ведь ты счастливо женат, сколь я помню?

– Да, я женат, – ответил мужчина, и Никарета вмиг уловила холодок в его голосе. – Благодаря тебе.

И он отвесил легкий поклон.

– Конечно, ведь это моя старинная знакомая, афинская сваха Родоклея, нашла тебе два года назад твою Алепо! – гордо сказала Никарета и тотчас спросила с беспокойством: – Надеюсь, супруга здорова?

– Разумеется, она здорова, – пожал плечами Хорес. – А что с ней могло произойти? Или ты задаешь такой вопрос, потому что я купил этого раба? О нет, благодаря моему сводному брату я чувствую отвращение ко всем красавчикам мужского пола!

– Ты и сам красавчик, Хорес, – усмехнулась Никарета. – Очень жаль, если ты до сих пор этого не понял. Тебе недостает уверенности в себе. Ты не тень своего брата – ты и сам источаешь свет.

– О мудрая Никарета… – ласково проговорил Хорес. – Спасибо тебе. Надеюсь, всех своих воспитанниц ты наделяешь такой же мудростью. А что касается этого раба, я купил его потому, что мне нужен граматеас, [59] хорошо знающий сирийский язык. Один путешественник привез мне великолепные труды о сирийских богах. Глиняных табличек очень много, мне пришлось отвести для них отдельную комнату в доме. Я намерен поселить там этого раба, чтобы он мог спокойно все перевести и переписать.

Никарета взглянула на несчастного оскопленного и подумал, что ему повезло с новым хозяином. В Афинах и Коринфе к рабам относились куда более человечно, чем в любых других городах Аттики. Афинских рабов даже считали слишком дерзкими, очень уж много всего им дозволялось. Например, разрешалось иметь собственность, брак раба признавался законным а в Дионисьевы дни господа и рабы менялись местами и обязанностями.

Надо надеяться, подумала Никарета, Хорес не станет заводить в своем коринфском доме этих глупых афинских порядков! Довольно того, что он сам по себе добр и человечен, ненавидит унижать людей, даже рабов, а древними историями, записанными на табличках вековой давности, занят куда больше, чем делами своего имения, петушиными боями или скачками, а также войной. Впрочем, делами имения занимаются умелые управляющие, а в храбрости и мужественности Хоурус все же не откажешь! Когда вынуждают обстоятельства, он становится так же отважен и безудержен, как его знаменитый брат, которого он терпеть не может с детских лет. Впрочем, эта неприязнь взаимна…

– Мне привезли также не меньше полусотни глиняных дисков с Крита, – продолжал Хорес. – Они испещрены знаками минойского письма. Линейного критского письма! Я надеялся, что этот раб поможет мне в расшифровке древних критских надписей. Однако он знает только сирийский язык. Видимо, мне придется ехать на Крит, чтобы найти там граматеаса.

– Охотно избавлю тебя от этой поездки, друг мой Хорес, – радостно сказала Никарета. – И помогу с переводом.

– Что?! – воззрился на нее Хорес с комическим ужасом. – Ты?! Только не говори мне, что одна из красивейших женщин Аттики выучила линейное письмо!

Никарета расхохоталась:

– Нет-нет, сохрани меня боги от переизбытка знаний! Говорят, от них появляются лишние морщины… Просто некоторое время назад у меня в школе появилась одна девушка, которая записывала то, чем должен быть заполнен ее кипсел, линейной скорописью, потому что не умела писать по-эллински. Я просто глаза вытаращила, глядя, как мелькает ее стилус! Эта девушка – критянка. И очень красивая к тому же. Она так молода, что знания еще не наложили на нее свой отпечаток. Думаю, она была раньше жрицей, хотя скрывает это.