Он попытался представить море, теплые голубые волны с белыми барашками, их шелест о прибрежный песок. Но почему-то в воображении возникала абсолютно безрадостная картина – серое свинцовое море, такие же серые тучи и корабли на рейде, причем военные. Эсминцы с многочисленными пушками, темно-серые, с номерами на бортах и такие же серые, страшные, как огромные рыбы, вынырнувшие из морских глубин, подлодки.

«Да что это со мной! Совсем радоваться жизни разучился. Это от нервов. Чем меньше остается ждать, тем больше напряжение, тем больше сдают нервы и мысли начинают путаться. А мысли должны сейчас быть в полном порядке. Даже малейший сбой, малейшая оплошность могут привести всю мою блестящую задумку к полному краху. Мне сейчас ни на кого нельзя полагаться, рассчитывать я должен только па себя. Иначе все то сооружение, которое я долго готовил, тщательно выверяя детали, рассыплется, как домик из кубиков, построенный ребенком. И ни в коем случае не разбазаривать информацию. Другим можно доверять лишь часть ее. В этом залог успеха. К счастью, никто пока не догадывается, что я задумал и как собираюсь провернуть операцию».

Разумовский немного успокоился. Он снял пиджак и повесил его на спинку кресла. Разумовский уже собирался взять первую папку, лежащую на краю стола, с грифом «К подписи» и начать работать, но лишь успел положить раскрытую папку перед собой и вооружиться авторучкой с золотым пером, как зазвонил телефон.

По звонку, даже не поворачивая головы, генерал понял, какой из аппаратов включился. Это был тот телефон, номер которого знали немногие – лишь руководители отделов силовых ведомств, такие же могущественные, как и он, да люди из Генеральной прокуратуры.

«Несет кого-то нелегкая!» – с раздражением и досадой подумал Петр Павлович.

Этот телефон беспокоил Разумовского от силы раз в неделю, а иногда молчал и по целому месяцу. Телефон был без диска, соединялся через коммутатор. Разумовский положил ладонь на трубку, ощутив, как вибрирует от звонка аппарат под его рукой. И на какое-то мгновение генералу показалось, что это дрожат его пальцы. Он снял трубку и отчетливо сказал:

– Генерал Разумовский слушает.

– Добрый день, Петр Павлович! Потапчук это.

– А, Федор Филиппович! Сколько лет, сколько зим!

«Легок на помине! Что это ему понадобилось?»

Совсем недавно он думал о генерале Потапчуке и думал нелестно, называл его в мыслях ревностным служакой, любящим покопаться в чужом грязном белье. Но тон, каким генерал Разумовский поприветствовал коллегу из параллельного ведомства, никак не выдал настроения Петра Павловича.

– У тебя немного свободного времени найдется? – поинтересовался генерал Потапчук.

Разумовский кашлянул.

– Для кого другого не нашел бы, а для тебя – пожалуйста.

Видеть Потапчука ему сейчас хотелось меньше всего.

«Еще не хватало, – думал генерал Разумовский, – новые напасти на мою голову. Небось опять откопал что-нибудь такое, чего не расхлебаешь и за месяц! Занимался бы своими делами, так нет, все лезет в чужие! Ненавижу тех, кто мешает жить другим».

– Тогда я к тебе зайду, – слышалось из трубки. – У меня разговор короткий, займет минут пятнадцать-двадцать.

– Жду.

Разумовский почувствовал, какой влажной и скользкой сделалась трубка в его руках, хотя причины волнения он не понимал. Он словно зверь ощущал опасность не разумом, а чутьем. Такая способность появилась у него в последние месяцы, когда он решил провернуть свою грандиозную аферу…

При виде входящего в кабинет генерала Потапчука Петр Павлович Разумовский вскочил из-за стола с таким проворством, словно вошел старший по званию, и направился навстречу гостю, с радушием протягивая руку – Если бы знал, что именно ты станешь пить – чаи или кофе, – чашки бы уже стояли на столе.

– Нет, Петр Павлович. Ты знаешь, зашел я к тебе по делу.

– Знаю, без дела ты не ходишь. Нет чтобы заглянуть просто так, как говорят, на палку чая и чашку колбасы, – и генерал Разумовский немного нервно рассмеялся.

Потапчук пожал плечами.

– Время служебное, не до выпивки. Но как-нибудь выкроим пару часов, посидим, повспоминаем…

– Да, вспомнить нам с тобой, Федор Филиппович, есть о чем. Работали вместе, ноздря в ноздрю шли. Так никто вперед и не вырвался.

– Да вперед нам, как бы, Петр Павлович, уже и некуда. Маршалов теперь не дают, особенно в нашем ведомстве.

– Это точно, не дают. Но на пенсию отправить могут. Кстати, как ты, на пенсию собираешься?

– Я давно бы ушел, выслуги хватает. Да не отпускают меня, нужен, наверное.

– И меня не отпускают тоже, хотя и не удерживают сильно. А я, честно говоря, и не рвусь. Привык к кутерьме, нравится работа. Тем более, всегда с людьми дело имею…

– Ты еще скажи, Петр Павлович, что и люди хорошие попадаются.

– А вот этого уж не скажу. И ты не скажешь, ты все больше с мафией да коррупцией борешься, а я чем занимался, тем и занимаюсь.

Разумовского насторожило, что генерал Потапчук не занимает предложенное кресло, а стоит посреди кабинета, как соляной столб, и время от времени бросает на собеседника пристальные взгляды. И у Разумовского возникло неприятное сравнение, что Потапчук смотрит на него так, как гробовщик смотрит на покойника, прикидывая, какой длины доски надо готовить для будущего Гроба.

– А что это ты на меня так смотришь? – холодея и ощущая пустоту в животе, почти прошептал генерал Разумовский.

– Как – так?

– Даже слов не подберу Как… – сказать о гробовщике и покойнике у Разумовского не поворачивался язык. – Как хирург на пациента, – наконец-то нашелся он.

– Нет, что ты, Петр Павлович, до хирурга мне далеко. Мы с тобой скорее два пациента в приемной, сидим, ждем, кого позовут первого. А разговор у меня к тебе действительно не простои. Может, пойдем отсюда? Не хочется мне в этих стенах вести приватные беседы.

– Ну что ж, пойдем.

Разумовский надел пиджак, застегнул его на все пуговицы, вытащил из шкафа плащ. В приемной бросил своему помощнику:

– Скоро приду, – будто дал понять генералу Потапчуку, что у него мало времени – даже на очень важные разговоры.

– Давай немного проедем по городу, я с машиной, – сказал Потапчук – Ну что ж, давай прогуляемся. И куда ты меня хочешь завезти?

– А где тебе нравится бывать?

– О, где мне нравится бывать, там разговоры не поведешь.

– Поехали к реке. Не возражаешь? Мудрые люди любят смотреть на воду.

И генералу Разумовскому тут же вспомнилась голубая мечта о теплых морских волнах, которые шелестят галькой, вылизывая белый коралловый песок пляжа. Но тут Разумовский подумал, что если быть точным, то пляж бывает либо каменистым, либо песчаным. Но ему почему-то представлялся песчаный пляж, на котором приятно лежать, закрыв глаза, и слушать, как шуршат друг о друга мокрые камешки под ударами волн.

Машина Потапчука подъехала к набережной и остановилась. Генералы выбрались и направились к гранитному парапету, загаженному чайками. У парапета кучковались рыбаки. Они неотрывно смотрели на ярко-красные неподвижные поплавки – словно обладали способностью сдвинуть их взглядом.

– Счастливые люди, – заметил Потапчук, кивнув в сторону рыбаков.

– Счастливые, – вяло согласился Разумовский. Не проблемы же рыбной ловли на Москве-реке приехал сюда обсуждать Потапчук! – И о чем ты хотел со мной поговорить, Федор Филиппович? – наконец не выдержав и как бы нарушая предложенные правила игры, спросил Разумовский.

Потапчук оперся на парапет, вытащил из кармана сигарету, предложил закурить Разумовскому. Тот отрицательно покачал головой.

– Я в последнее время редко курю, только когда случается что-нибудь чрезвычайное.

– Как хочешь, – сказал генерал Потапчук, наморщил лоб, сдвинул к переносице седые косматые брови. – Так вот, слушай, Петр Павлович. Тут мои люди занимаются одним делом…

– Ты и твои люди всегда делами занимаются.

– На этот раз дело необычное.