— Это-то я и хотел обсудить с тобой, — пропуская мимо ушей заискивающий эпитет в адрес своей фирмы, поддержал Кесслер.

— Не обсуждать надо, а действовать.

— Сейчас, — расхаживая по кабинету с чашкой кофе, рассуждал Дэнис, — в свете последнего донесения это стало очевидным… Однако, как ни крути, мы вряд ли сможем справиться с этой задачей. Одной нашей фирме такое не по плечу…

— А кому по плечу? — перебил Маккормак.

— Кому? — лукаво глядя на друга, переспросил шеф ЦРУ. — Я отвечу. Тебе. И только тебе. Естественно, с нашей помощью… Кстати, что это за фотография, о которой пишет Майкл?

— Неужели твои ребята не знают? — съехидничал профессор.

Дэнис покачал головой. А Маккормак, изобразив хитрющую мину, сказал:

— Секрет фирмы.

И друзья рассмеялись.

…Они в тот вечер были в подпитии. Он и Майкл. И у обоих было по-юношески озорное настроение. Они в открытую, никого не стесняясь, дурачились, а Майкл даже пытался кое-с кем побросаться кулаками. Самым настоящим образом задирался…

Маккормак не останавливал своего нового друга. И не потому что умел драться и мог постоять за себя и за него. Просто… странная штука эта русская водка. Так и тянет на подвиги.

По выходу из ресторана они было сцепились с тремя довольно развязными и, как им казалось, самодовольными парнями. Помешала бдительная охрана. Растащила. Эм, помнится, тогда кричал и вышибалам, и тем наглым парням:

— Вы не знаете, с кем связались! Он — чеченец. Он вывернет вас наизнанку!..

Самое смешное — как отреагировал на угрозу Эма Майкл. Он вдруг отпустил вышибалу и, повернувшись к Маккормаку, спросил:

— Кто чеченец?.. Я чеченец?!..

— Да какая разница, кто ты… Главное — ты мой друг.

И они, обнявшись, пошли по холлу и у бассейна с фонтаном столкнулись с фотографом, предложившим им сняться. И они сфотографировались. Майкл сделал рожки из двух пальцев Эму, а Эм — ему…

Эту-то карточку Маккормак протянул Азизову, стоявшему на пороге своего маштагинского дома и подозрительно оглядывавшему и его, и сопровождающего Эма — Ферти. Выражение сухости и недоверия на лице молодого человека сменилось благосклонностью.

— Вы господин…, то есть профессор из Америки? — спросил Эльдар.

Эмори растерянно посмотрел на Ферти. Из всего сказанного он понял лишь искаженное незнакомым наречием слово «Америка».

— Да, господин Азизов, это профессор Маккормак из США. А я его переводчик, Том Ферти.

Пока они втроем сидели за чайным столом, заставленным восточными сладостями, Сафура укладывала в ящик оставленные у них Караевым вещи.

— Это она была больна? — понизив голос до шепота, поинтересовался Маккормак.

Ферти перевел и, к сожалению, громко. Маккормак толкнул его в ногу, прошипев:

— Тише.

— Да, господин профессор, — весело отозвалась Сафура. — Теперь мне это кажется дурным сном. И кажется, что было не со мной.

— Ну и хорошо. Дай Бог вам здоровья, — пожелал Маккормак.

— Дай Бог здоровья Микаилу Расуловичу… Дай Бог, чтобы он скорее вышел… оттуда… Нашли тоже мне террориста! Они там с ума посходили. Их надо всех в психушку. У них мания преследования. На каждом шагу им мерещатся люди, готовые убить их…

— Значит, есть за что, — буркнул Азизов.

Ферти перевел разговор на другую тему, а потом они собрались уходить. Азизов провожал их до машины. Здесь Ферти вытащил конверт и протянул его Эльдару.

— Что здесь? — спросил тот.

— Деньги. Двадцать пять тысяч долларов, — сказал Ферти, усаживаясь за руль.

— Не понял, — растерянно уставился он на переводчика, пытаясь вернуть вложенный ему в руки пакет.

— Как же так?! — обомлел Ферти, призывая на помощь Маккормака.

Догадавшись, в чем дело, Эм поднял руку, требуя внимания.

— Молодой человек, — насупился он, — эти деньги не наши. Мы их передаем вам по распоряжению профессора Караева. Их следует передать Елене Марковне. Она нуждается очень. Похороны дочери… Поминки… Внук…, - перечислял американец.

— И посоветуйте ей связаться с доктором Маккормаком, — вмешался Ферти, передавая ему визитную карточку, на которой он черкнул номер телефона.

— Непременно. Мы будем ждать ее звонка.

Гулкие чугунные сумерки… Изнуряющая тошнота… И вязкие, желтые валы… Качка выворачивает наизнанку. Мозг взрывается болью. А его, как чурку, то подбрасывает высоко вверх, то кидает вниз…

Ему бы отдышаться. Ему бы под ноги землю… А он мотается в какой-то пучине ядовитых сумерек… И этот оглушительный морской прибой. Он бьет его о скалы, и все головой…

«Она сейчас расколется», — думает он и от жуткого страха изо всех сил пытается размежить вцепившиеся друг в друга ресницы…

И он это делает. И видит веер солнечных лучей, пробивающихся сквозь металлические жалюзи. И пришло к нему самоощущение и осмысление себя. И он увидел пронзенный этими лучами серый силуэт.

Грубо раздирая мозг, по ушам ударил раздавшийся сверху голос:

— Очухался наконец-таки.

— Слава Богу! На седьмой день, — помахав над его лицом ладонью, подтвердила женщина.

Ее голос приятен для слуха. Теплый, надежный и полный сочувствия. Звучал он тоже сверху, но с другой стороны. И шел он от силуэта, одетого в белый халат.

— Надо же, на седьмой день, — повторил белый силуэт.

И Караев отреагировал на «День седьмой»: это Инна читает ему Ветхий Завет.

«Я же помню его наизусть», — вспомнил он.

— «И благословил Бог седьмый день, и освятил его»- произносит он.

— Что? — склонились к нему белые очертания. — Что вы сказали, профессор?

А разве он что говорил? В башке — деревенская кузница. Мозг раскален докрасна. И по нему наотмашь молотом! Дышать нечем. И он снова сваливается в мглистое бездонье. В изнеможении барахтается в нем. А потом неведомая сила, подхватив, выносит его в коридор, по обеим сторонам которого до ломоты в глазах сверкают фонари. Это тоннель. И он в «мерседесе». Рядом с ним Диана. По сказочному пахнут ее волосы. Прохладные, длинные пальцы пробегают по лбу. Он млеет от их прикосновения и головой зарывается в ароматные кружева ее роскошного платья.

— Убийца ты мой, — щекочет губами она ухо.

К ним оборачивается шофер. Он с вывороченной челюстью. По щеке струйкой стекает один глаз. Другим, выскочившим, как суслик из норки, изумленно смотрит на елозающую по кружевам Дианиной груди Микину голову…

Мика узнает его. Это — Доди… Мика заглядывает в лицо Диане. Ну конечно же, это Инна. И он в восторге. И очень встревожен. Над ее зрачками, вместо привычных искорок, вьются, махая крылышками, два зеленых мотылька. Нет, не мотыльки, приглядевшись определяет он. То две зеленые мухи. Он брезгливо отгоняет их. И они улетают, держа в своих ворсистых лапках синие жемчужинки Инниных глаз…

Аль-Фаяд смеется. Он отпускает руль и не смотрит на дорогу. И «мерседес» врезается в стену. Он не слышит взрыва и не чувствует удара. Но фейерверк… Волшебный фейерверк с тенями аль-Фаяда, Дианы и Инны. Они держат Инну за руки и, ликуя, бегут вперед, в мрачное беспросветие…

«Туда нельзя!» — хочет крикнуть он и не может…

И все вдруг гаснет. И он один. Перед ним мерцает свет пасмурного дня. И он карабкается к нему…

Потом он видит перед собой Маккормака. Тот ему что-то обещает и успокаивает. Но то было в бреду…

Маккормак пришел к нему гораздо позже. На исходе второй недели. Раньше не мог. Ничего не получалось с аппаратом. Ведь он в физике был полным нулем, а тут, мать ее, сплошь электроника. Платы, терристоры… В общем, жуть. Ему первый раз в жизни пришлось взять в руки паяльник. И он прожег себе руку: не с того конца взялся…

И как бы ему ни хотелось, пришлось-таки обратиться за помощью к Кесслеру.

Дэнис отреагировал, как иллюзионист. Вечером того же дня в его распоряжение прибыла девушка-очкарик, больше похожая на подростка. На спину ей давил рюкзак, каким обычно пользуются любители походов на природу.