– Конечно, насильно меня увозить мама не станет! – согласилась Сижэнь. – С ней можно договориться, тем более если дать денег. А не дадите, она тоже спорить не станет. Правда, в вашей семье подобных случаев не было! Человек – не вещь, которую можно купить, щедро заплатив продавцу, но что толку оставлять меня просто так, разлучать без всякой причины с родными? Ни твоя бабушка, ни твоя матушка на такое не согласятся.

Баоюй подумал, а затем произнес:

– Значит, ты окончательно решила уйти?

– Окончательно, – ответила Сижэнь.

Баоюй снова впал в раздумье: «Кто мог предположить, что эта девушка окажется столь бесчувственной и забудет о долге?»

– Что ж! – произнес он со вздохом. – Знай я наперед, что так будет, не стал бы тебя добиваться! Ведь я сиротой остаюсь!

С этими словами он, совершенно убитый, лег на кровать.

А Сижэнь, надобно вам сказать, услышав, что мать с братом собираются ее выкупать, заявила, что до самой смерти не вернется домой.

– Когда у вас нечего было есть, – сказала девушка, – вы продали меня за несколько лянов серебра. А то с голоду умерли бы. Вам посчастливилось. И мне тоже. Я служанка, а ем с барского стола, никто не бьет меня, не ругает. А вы привели в порядок хозяйство, деньжат подкопили, несмотря на то что умер отец. Но мало ли что может случиться, опять появятся затруднения, а вторично продать меня вы не сможете. Считайте, что я умерла. – Она всплакнула.

Сижэнь была непреклонна, и мать с братом в конце концов согласились. К тому же по договору Сижэнь была продана навечно, но родные ее намеревались воспользоваться добротой господ Цзя, которые не стали бы требовать выкуп. Во дворце Жунго со служанками хорошо обращались, и девушки, прислуживавшие в комнатах старших и младших господ, были в лучшем положении, чем дочери в бедных семьях. Это, пожалуй, и явилось главной причиной того, что родные Сижэнь решили больше не думать о выкупе девушки.

А уж когда приехал Баоюй и они поняли, какие отношения у молодого господина с Сижэнь, у них словно камень свалился с души и даже появились честолюбивые мечты.

Сижэнь совсем еще девочкой заметила, что у Баоюя какой-то странный характер и капризы совсем не такие, как у других детей, да и вообще много всяких причуд. Любимец бабушки, не боявшийся ни отца, ни матери, Баоюй в последнее время совсем распустился. Убедить его в чем-нибудь было невозможно, и Сижэнь, заведя разговор о выкупе, решила испытать Баоюя, чтобы потом его отчитать. Но, увидев, как он расстроился, сама пала духом.

Дело в том, что Сижэнь вовсе не собиралась есть каштаны, просто она боялась, как бы не вышла такая же история, как с Цяньсюэ из-за чая, и решила отвлечь Баоюя. Приказав служанкам убрать каштаны, она пошла посмотреть, что он делает. Заметив на его лице следы слез, Сижэнь улыбнулась:

– Не печалься! Если хочешь, я останусь!

Баоюй сразу повеселел:

– Я не могу выразить словами, как мне хочется, чтобы ты была со мной! Неужели ты не понимаешь?

– Понимаю! Нам хорошо друг с другом! – с улыбкой согласилась Сижэнь. – Но если ты и в самом деле хочешь, чтобы я осталась, одного твоего желания недостаточно. Выполнишь три моих условия, я никогда с тобой не расстанусь, если даже мне будет грозить смерть!

– Скорее говори, какие условия! – вскричал Баоюй. – Я повинуюсь тебе во всем. Дорогая моя, милая сестрица, не то что три, триста твоих условий я охотно выполню. Только не покидай меня, пока в один прекрасный день я не обращусь в прах! Нет! Не в прах! Прах можно осязать! Лучше в дымок, который рассеется от дуновения ветерка. Тогда ты перестанешь видеть меня, а я тебя! Вот и уйдешь куда заблагорассудится!

Сижэнь поспешила зажать ему рот рукой:

– Дорогой мой! Я так сказала, чтобы предостеречь тебя от глупых разговоров! А ты опять чепуху несешь!

– Больше не буду! – пообещал Баоюй.

– Это и есть мое первое условие! – промолвила Сижэнь.

– Исправлюсь, исправлюсь! – замахал руками Баоюй. – А если опять начну говорить глупости, заткни мне рот. Что еще?

Сижэнь продолжала:

– Мне все равно: хочешь ты учиться или только притворяешься, но никогда не говори чего не следует отцу и посторонним людям; отец разгневается, а люди скажут, что ты глуп. Ведь как твой отец рассуждает: «Все у нас в роду учились, а мой сын не желает да еще, когда меня нет, болтает всякие глупости!» Ты ведь каждому, кто прилежно учится, даешь прозвище «книжный червь» и вдобавок говоришь: «Кроме „Минминдэ“[196] , нет интересных книг, все остальное выдумали наши предки». За это отец не только сердится, но готов поколотить тебя!

– Молчи! – прервал ее с улыбкой Баоюй. – Это я по недоумию болтал всякую ерунду, впредь такое не повторится! Еще какое условие?

– Не клевещи на буддийских и даосских монахов, – продолжала Сижэнь. – Не заигрывай с девушками, не слизывай помаду с их губ и вообще не предавайся мирским порокам!

– Ладно, согласен! – вскричал Баоюй. – Есть еще? Говори скорее!

– Это все, – ответила Сижэнь. – В общем, будь сдержаннее, не распускай себя. Выполнишь мои условия, меня даже в паланкине с восемью носильщиками отсюда не унесут!

– Это уж ты слишком! – воскликнул Баоюй. – Неужели тебе мало даже паланкина с восемью носильщиками?

– А что тут удивительного! – усмехнулась Сижэнь. – Надо знать свое место, а занимать чужое неинтересно, если даже и выпало бы такое счастье.

Их разговор прервала Цювэнь. Она вошла и сказала:

– Уже пробили третью стражу. Только что старая госпожа присылала справиться, спит ли Баоюй. Я сказала, что спит.

Баоюй велел подать часы и, увидев, что скоро полночь, прополоскал рот, разделся и лег в постель.

Утром Сижэнь поднялась рано, с головной болью, ощущая ломоту и жар во всем теле, глаза припухли. Какое-то время она крепилась, но потом свалилась на кан.

Баоюй сказал об этом матушке Цзя, и та распорядилась позвать лекаря.

– Ничего опасного, – сказал лекарь, осмотрев больную. – Примет лекарство, немного полежит, и все пройдет.

Лекарь выписал рецепт, а Баоюй велел не мешкая приготовить лекарство. После того как Сижэнь его приняла, Баоюй велел укрыть ее потеплее, чтобы хорошенько пропотела, а сам отправился навестить Дайюй.