Рука Уилфрида легла на плечо девушки.

- Мне нравится вон тот жеребец - Бленхейм, - шепнул он. - Пойдем поставим на него.

Они проследовали туда, где перед окошечками, вернее перед отверстиями, напоминавшими голубиные гнезда, стояли недлинные очереди.

- Побудь здесь, - попросил Уилфрид. - Я только положу яичко и назад.

Динни остановилась, глядя ему вслед.

- Здравствуйте, мисс Черрел! Перед нею стоял высокий мужчина в сером цилиндре, с переброшенным через плечо большим футляром от полевого бинокля.

- Мы встречались с вами у памятника Фошу и на свадьбе вашей сестры.

Помните?

- Ну как же! Вы - мистер Масхем.

Сердце девушки учащенно забилось. Она старалась не смотреть в сторону Уилфрида.

- Сестра пишет?

- Да, было письмо из Египта. В Красном море они, видимо, попали в страшную жару.

- Выбрали, на какую поставить?

- Нет еще.

- Я не связывался бы с фаворитом, - не вытянет.

- Мы хотели на Бленхейма.

- Что ж, хорошая лошадь и на поворотах послушная. Но у ее владельца в конюшне есть другая, поинтереснее. Я вижу, вы - новичок. Подскажу вам две приметы, мисс Черрел, и смотрите, чтобы у вашей лошади была хоть одна из них: во-первых, подъемность сзади; во-вторых, индивидуальность, не внешний вид, а именно индивидуальность.

- Подъемность сзади? То есть круп выше, чем остальная спина? Джек Масхем улыбнулся:

- Примерно так. Как только заметите это в лошади, особенно если ей надо брать подъем, ставьте не колеблясь.

- А что такое индивидуальность? Это, когда она поднимает голову и смотрит поверх людей в пространство? Я однажды видела такую.

- Честное слово, из вас получилась бы замечательная ученица. Вы прямо-таки прочли мою мысль.

- Но я не знаю, какая это была лошадь, - призналась Динни.

- Очень странно.

Девушка увидела, что благожелательный интерес словно застыл на лице

Масхема. Он приподнял шляпу и отвернулся. За ее спиной раздался голос

Уилфрида.

- Ну, я поставил десятку.

- Пойдем на трибуну и посмотрим скачки.

Уилфрид, по-видимому, не заметил Масхема, и Динни, идя с ним под руку, старалась забыть внезапно застывшее лицо ее собеседника. Вид толпы, где каждый изо всех сил протискивался вперед, чтобы поскорее "узнать свою судьбу", 'отвлек девушку, и, когда они подошли к трибуне, ей уже было безразлично все на свете, кроме Уилфрида и лошадей. Им достались стоячие места у барьера, поблизости от букмекеров.

- Я запомнила - зеленый и шоколадный, как конфеты. Фисташки - моя любимая начинка. Сколько я могу выиграть, милый?

- Послушаем.

В общем шуме они различили слова:

- Бленхейм - восемнадцать против одного.

- Сто восемьдесят! - воскликнула Динни. - Вот замечательно!

- Видишь, у Бленхейма прочная репутация, она идет не из конюшен.

Скоро следующий заезд. Смотри, уже выводят. Жокеев в зеленом и шоколадном двое. Вторая из лошадей - наша.

Парад, упоительный для всех, кроме самих лошадей, позволил Динни разглядеть выбранного ими гнедого, масть которого прекрасно гармонировала с цветами наездника.

- Нравится он тебе, Динни?

- Мне почти все лошади нравятся. Правду говорят, что можно определить по виду, какая лучше?

- Нет, неправду.

Лошади повернули и легким галопом проскакали мимо трибун.

- Ты не находишь, что у Бленхейма круп выше остальной спины?

- Нет. Красиво идут. А почему ты спрашиваешь?

Но Динни только прижала к себе его руку и слегка вздрогнула.

Биноклей у них не было, и когда начался заезд, они ничего не смогли разглядеть толком. Позади них какой-то мужчина то и дело вскрикивал:

- Фаворит ведет!.. Фаворит ведет!..

Когда лошади прошли Тэттенхэм Корнер, тот же мужчина, захлебываясь, переменил мнение:

- Паша... Паша возьмет!.. Нет, Фаворит... Нет, не он!.. Илиада!.. Илиада вырвалась!..

Уилфрид стиснул руку Динни.

- Наш! Смотри - вон там! - бросил он.

Динни увидела на другой стороне круга лошадь под розово-коричневым жокеем, которого обходил шоколадно-зеленый. Обошел, обошел! Они выиграли!

Толпа пришла в замешательство и умолкла, а они стояли и улыбались друг другу. Этот выигрыш - знамение!

- Я получу твои деньги, разыщем машину и домой.

Уилфрид настоял, чтобы Динни взяла себе все деньги, и она присоединила их к своему сокровищу. Лишняя гарантия на тот случай, если ему вздумается избавить ее от себя!

На обратном пути они снова заехали в Ричмонд-парк и долго сидели среди молодых папоротников, слушая кукушек и чувствуя себя бесконечно счастливыми в успокоительно шепчущей тишине солнечного дня.

Они пообедали в одном из ресторанов Кенсингтона, и Уилфрид в конце концов расстался с ней на углу Маунт-стрит.

Ночью Динни не тревожили ни сны, ни сомнения, и к завтраку она вышла с ясными глазами и легким загаром на щеках. Ее дядя читал "Дейли фейз". Он отложил газету и сказал:

- Пробеги ее, Динни, когда выпьешь кофе. В ней есть кое-что, заставляющее усомниться в том, что редакторы - тоже люди и наши братья. И кое-что, не оставляющее сомнений в том, что издатели к последним не относятся.

Динни прочла письмо Компсона Грайса, напечатанное под шапкой:

ОТСТУПНИЧЕСТВО МИСТЕРА ДЕЗЕРТА.

НАШ ВЫЗОВ ПРИНЯТ.

ПРИЗНАНИЕ.

Под заголовком были помещены две строфы из поэмы сэра Альфреда

Лайела "Богословие перед казнью".

Для чего? Ни за славу я жизнь отдаю,

Я и жил и погибну безвестно;

Не за право на место в небесном раю,

Торговаться с всевышним невместно.

Но, блюдя англичанина имя и честь,

Предпочту умереть, чем позор перенесть.

Я сегодня усну меж несчетных костей

Тех, о ком все давно позабыли,

Кто служил безымянно отчизне своей,

Кто лежит в безымянной могиле

И о ком не расскажет надгробный гранит,

Как солдат и в мучениях верность хранит.

Розоватый загар на лице Динни сменился багровым румянцем.

- Да, - печально вымолвил сэр Лоренс, наблюдая на нею, - дело сделано, как сказал бы старый Форсайт. Тем не менее я вчера разговаривал с одним человеком, и он считает, что в наше время больше нет неизгладимых пятен. Сжульничал в карты? Украл ожерелье? Поезжай за границу года на два, - и все забудется. А сексуальные аномалии, с его точки зрения, давно уже в порядке вещей. Так что мы можем еще утешаться!