— Заткнитесь, доктор, черт бы вас побрал! — закричал Габриэле. Схватив профессора за плечи, он встряхнул его с такой силой, что очки соскочили с его носа и со звоном разбились о мраморный пол. — Да как вы смеете!.. Что вы можете знать о Веронике, чтобы утверждать, что она помешалась? — продолжал бушевать он, встряхивая профессора в такт своим словам. — Да она в миллион раз умнее и нормальнее вас и всех проклятых психиатров в мире, вместе взятых! Попробуйте еще только раскрыть рот, и я вас убью. Честное слово, убью.
Он бы, наверное, вытряс из профессора всю душу, если бы один из ассистентов, опомнившись, не разжал его пальцы, вцепившиеся в плечи бедняги.
— Успокойтесь, синьор дель Соле, — примирительным тоном проговорил ассистент профессора. — Успокойтесь и попытайтесь смириться с тем, чего уже нельзя поправить. Мы прекрасно понимаем, как вам тяжело, но ведь не мы виноваты в случившемся, согласитесь. Мы всего лишь поставили диагноз…
— Диагноз! Идите вы со своим диагнозом! — Габриэле перенес свой гнев на ассистента профессора. — Я сейчас же заберу ее из этого проклятого заведения, где к ней относятся как к душевнобольной! Она и лишней минуты не пробудет в вашей чертовой клинике!
Ассистент профессора пожал плечами.
— Вы можете забрать ее отсюда когда пожелаете, синьор дель Соле. Мы ни в коем случае не собираемся удерживать ее здесь силой, тем более что все равно ничем не сможем ей помочь. Ее физическое состояние уже давно стабилизировалось и не внушает никаких опасений. Что же касается ее психического состояния, оно… оно тоже стабилизировалось, приняв форму ярко выраженного… — Он осекся, поймав на себе гневный взгляд Габриэле. — Впрочем, господин профессор уже объяснил вам все, а я не стану повторяться, — заключил он скороговоркой.
— Я, по правде сказать, вовсе не уверен в том, что мисс Грин согласится уехать отсюда с вами, — подал голос профессор, оправившийся от шока, устремив на Габриэле взгляд своих близоруких глаз. — Не забывайте, синьор дель Соле, что в понимании нашей пациентки вы — совершенно чужой ей человек, с которым у нее не связано никаких воспоминаний. Разумеется, мы не позволим вам увозить ее из нашей клиники помимо ее воли. У мисс Грин есть родители, — он кивнул в сторону Эмори и Констанс, притихших на диване, — которые являются ее самыми близкими родственниками. В том случае, если наша пациентка не сможет принять самостоятельно какое-либо решение, это решение примут за нее мистер и миссис Грин. Что же касается вас, синьор дель Соле, вы не имеете на нее никаких юридических прав. Иное дело, если бы вы состояли с ней в законном браке — тогда перед лицом закона вы бы считались ее самым близким…
— Она уедет отсюда со мной, доктор, и не позднее, чем сегодня, — перебил его Габриэле. — Если мы поторопимся, то вылетим из Рима еще засветло…
Он потянулся к телефону на краю стола и снял трубку. Приступ гнева прошел, и теперь он был очень спокоен. Неестественно спокоен.
— Куда вы собираетесь звонить? — осведомился профессор.
— Моему пилоту, — коротко ответил он, набирая номер.
— Я бы на вашем месте сначала спросил у мисс Грин, согласна ли она… — начал было профессор, но в эту самую минуту двери кабинета распахнулись, и на пороге возникла Вероника собственной персоной.
На ней была клубнично-алая шелковая пижама. Длинные шоколадно-каштановые волосы свободно струились вдоль ее лица, изменившегося до неузнаваемости за время болезни. Нет, она вовсе не подурнела — может, даже похорошела. Только это была уже не прежняя Вероника. На ее некогда переменчивом, вызывающе красивом лице застыло наивное и бесхитростное выражение, свойственное лишь детям и очень простым, недалеким людям, а ее темно-синие глаза, которые раньше умели быть такими соблазнительными и таинственными, смотрели на окружающих неискушенным взглядом маленькой девочки, только что начавшей познавать мир. Скользнув по лицам присутствующих, ее взгляд остановился на нем. В ее глазах не было узнавания — только симпатия. Они будто хотели сказать: «Я тебя не знаю, но все равно ты мне нравишься».
Габриэле замер с телефонной трубкой в руках, гадая, слышала ли она его разговор с врачами. Он говорил на повышенных тонах, и если она все это время находилась поблизости, то должна была слышать каждое его слово. Но нет, она, конечно же, спустилась только сейчас. Наверное, вышла побродить по коридорам клиники, как это нередко делала, а услышав весь этот шум в кабинете профессора, решила узнать, что здесь происходит. Она даже не понимала, что речь идет о ней, иначе ее взгляд не был бы таким безмятежным.
Он выпустил из рук телефонную трубку и шагнул ей навстречу… Странная вещь: за эти три недели он уже должен был бы привыкнуть к переменам, произошедшим в ее облике, однако всякий раз, отправляясь в клинику, он ожидал увидеть там прежнюю Веронику, соблазнительную и женственную, осознающую всю силу своей красоты, а не это загадочное существо. И всякий раз, входя в ее палату и не находя там прежней Вероники, он испытывал жгучую боль и чувство невосполнимой утраты…
Она остановилась перед ним и подняла к нему лицо, словно чего-то выжидая. Он не знал — чего, а потому просто обнял ее за плечи и крепко прижал к себе. Она прильнула к нему всем телом и спрятала лицо на его груди, как маленькая девочка, просящая защиты у взрослого сильного мужчины. Только ему не от кого было ее защищать. Разве что от нее самой.
— Почему вы ходите босиком, мисс Грин? — услышал он голос профессора, который донесся словно издалека, из какого-то другого мира, где существовали такие вещи, как доктора, диагнозы, душевные болезни, — в его мире этого не существовало. — Вы можете простыть: здесь холодный пол.
Вероника никак не прореагировала на это. По обыкновению она игнорировала всех, кто называл ее мисс Грин или Вероникой. Зная это, сам Габриэле давно уже перестал обращаться к ней по имени. Впрочем, он и тогда, во времена их счастья, очень редко называл ее Вероникой, а постоянно выдумывал для нее фантастические имена, отвечающие тому либо иному чувству, пробужденному в нем ею…
— Доктор прав, мисс Неразгаданная Тайна, — сказал он сейчас, глядя на ее босые ноги. — Ты можешь схлопотать простуду, если будешь ходить босиком по мраморному полу.
— А если мне нравится ходить босиком? — капризно заявила она в ответ.
— Если тебе нравится ходить босиком, ты будешь ходить босиком в каком-нибудь другом месте, но только не по мраморному полу. — Не долго думая, он подхватил ее на руки.
Он бы не удивился, если бы она стала вырываться — ведь он был в ее понимании совершенно чужим ей человеком, и ей могло быть не по душе столь фамильярное обращение. Но ей, напротив, это очень понравилось. Она весело расхохоталась и, обвив руками его шею, доверчиво прильнула к его груди. Он заглянул в ее безмятежно красивое, невероятно юное лицо, с радостью отметив про себя, что она заметно посвежела за последние дни. Нездоровая бледность сошла с ее лица, и оно стало молочно-белым, как раньше. У нее была настолько чистая, прозрачная кожа, что ее лицо словно светилось изнутри.
— Я хотел спросить у тебя, мисс Нетронутая Свежесть, согласна ли ты уехать отсюда со мной?
— С тобой? — повторила она вслед за ним, как эхо.
— Со мной. — Он медленно направился к дверям, прижимая к себе свою драгоценную ношу. — Так ты согласна?
— Согласна, — ответила она, ни секунды не колеблясь. — А куда мы поедем?
— Куда ты хочешь.
— Я не знаю — решай ты.
Он внезапно остановился перед распахнутыми дверями. Ему вдруг стало невыносимо больно. Эта фраза напомнила ему прежнюю Веронику. Она всегда отвечала ему так, когда он спрашивал, где, по ее мнению, им лучше провести вечер, или что они будут есть на ужин, или на какой машине поедут кататься по городу. Но та Вероника отвечала ему так потому, что ей нравилось разыгрывать из себя покорное создание, каким она на самом деле вовсе не была. А эта Вероника была действительно не в состоянии решать что-либо сама.