Афины, Афины… Ах, древняя цивилизация, ах, очаровательный шарм южных весталок…

Видал бы я эти Афины!

Я сидел в затрапезной пивнушке, громко наименованной таверной, и ждал связника. Людей в несколько мрачноватом помещении было не много, в основном пьянь-рвань подзаборная, но, в отличие от наших хануриков, одетая достаточно прилично.

На этом различия и заканчивались – те же мятые рожи, та же хмельная оживленность, нередко переходящая в истерию, особенно во время спора, тот же отвратный запах потных тел и давно не стиранной одежды.

Все хлестали дрянное винишко, закусывая маслинами и еще чем-то, с виду неудобоваримым. Чтобы не отличаться, так сказать, от масс, я тоже заказал себе кувшин красного пойла и теперь страдал, с отвращением процеживая его сквозь зубы.

Неподалеку от меня, за деревянным столом с въевшимися намертво винными разводами, сидели две растрепанные шалавы из местных, обе черные и носатые, как выкрашенные тушью попугаи. Они покуривали, судя по запаху, "косячки" с какой-то дрянью наподобие гашиша.

Иногда шлендры бросали в мою сторону любопытные взгляды, но, похоже, мужики, посещавшие это непотребное заведение, у них не котировались – кроме нескольких монет, где-то зашакаленных на хип-хап, у пьянчужек не водилось больше ничего, а услуги даже таких страхолюдин, как эти две чувырлы, стоили гораздо дороже.

Муха, этот сукин сын, едва мы добрались до Афин, исчез, словно в воду канул. Правда, его встретили, а меня снабдили деньгами и подыскали квартирку, куда, как мне показалось, сбежались все афинские тараканы.

Если честно, я пребывал в некоторой растерянности – все получалось не так, как планировалось. И последняя фаза операции "Брут" могла плавно перейти в полный трандец со всеми вытекающими для меня и Кончака последствиями.

Ко всему прочему, я потерял Акулу – мы с Мухой появились в Афинах уже после отхода нашего незабвенного "скитальца морей".

Но нет худа без добра – пока Муха терзал телефоны в каком-то Богом забытом рыбацком селении, куда мы причалили, разыскивая, как я понял, Толоконника, я, не долго думая и нимало не заботясь о порядочности, толкнул чудо морского кораблестроения за весьма неплохие бабки.

Конечно, катер стоил гораздо дороже, но пиратского вида грек, судя по повадкам, самый крутой в селении и наверняка контрабандист, только хитро осклабился, когда я всучил ему найденные в рубке документы на позаимствованное у незадачливых "ниндзя" плавсредство, и выразительным жестом изобразил тюремную решетку.

Я с ним согласился: неизвестно, кто больше рискует – я или он. Но мне-то все до лампочки, а ему еще нужно так перелицевать катер, чтобы, во-первых, никто его не узнал, а во-вторых – не задавали вопросов типа: где это полунищий рыбак наковырял столько бабок, чтобы приобрести такую дорогую штуковину?

О своем гешефте, понятное дело, я Мухе не рассказал. Он пребывал в уверенности, что катер, как мы и решили, на полных парах ушел в открытое море.

И теперь толстая пачка баксов согревала мне душу и сердце, вселяя уверенность хотя бы в том, что профессиональному ликвидатору Волкодаву не придется опуститься до примитивного воровства, чтобы выжить в Греции, пока не завершится операция "Брут" или не появится связник с моими "командировочными".

Кроме меня, в забегаловке были и другие людишки с белой кожей, невесть как очутившиеся в столице Греции и выпавшие по милости судьбы в осадок на самое дно цивилизованного общества. Единственным их отличием от аборигенов, на мой взгляд, была полная безнадега и готовность пропить даже душу; по сравнению с этими отбросами, самый захудалый пиндос[51] выглядел по меньшей мере принцем голубых кровей.

Правда, в таверну заходили и люди поприличней, в основном рабочие и мелкие служащие. Эти кучковались возле стойки бара и вокруг столиков, стоящих у окон.

Они вели чинные беседы и пытались не обращать внимания на шумные компании, окопавшиеся в темных углах.

Все это я успел подметить, когда проводил рекогносцировку на местности – мой любимый бзик, дурь, наваждение, можно назвать как угодно, под девизом: "Пришел, увиделся и слинял, но только по лично проторенной дорожке".

Я органически ненавидел даже самые скрупулезные схемы и карты, пусть и составленные асами разведки, и всегда норовил все попробовать на зубок, чтобы потом не ломать ноги на якобы ровном месте. В этом случае мой менталитет был всегда на высоте – хохол никогда не поверит, пока не проверит…

Сначала я увидел топтунов.

Мой стол находился у окна, я хлебал свою бурду с уксусным привкусом и время от времени с деланным безразличием посматривал через, как ни странно, хорошо отмытое стекло на уличную суету.

И в один из таких моментов я вдруг почувствовал неприятный холодок между лопатками – по меньшей мере три человека из толпы, роящейся длинными суетливыми жгутами, никуда не торопились; они фланировали по тротуару с туповато-задумчивыми физиономиями, пытаясь изобразить интерес к окрестным "достопримечательностям", среди которых замызганная таверна, где я ждал связника, могла показаться непредвзятому наблюдателю собором Парижской Богоматери.

Неужто по мою душу? Вариантов просчитывалось не много: или я приволок сюда хвост, или явка засвечена. И тот, и другой, мягко говоря, грубо выражаясь, был мне нужен, как пастору триппер.

Напрашивалось единственно разумное решение неожиданно возникшей проблемы: ноги в руки – и огородами к своим. Но вопреки здравому рассудку я не сдвинулся с места, лишь небрежным движением расстегнул "молнию" потертой кожаной куртки, скрывающей пистолет с глушителем – на всякий случай.

Драка меня совершенно не пугала, пусть и под кровавым соусом – неопределенность с операцией "Брут" и мое чересчур затянувшееся сожительство с вконец обнаглевшими тараканами раздраконило меня до полного озвережа. И я, сам себе в этом не признаваясь, втайне ждал оказии набить кому-нибудь морду для разрядки.

Мои размышления и сомнения разрешились с удивительной быстротой – массивная резная дверь таверны, обитая по краям начищенной латунью, со скрипом отворилась, и на пороге нарисовался… Акула! Неужели он и есть мой афинский связник?! Не скрою, я удивился до потери пульса.

Я перевел взгляд на улицу – среди "туристов" явно наметилось оживление. Похоже, моего бывшего сержанта припасли как годовалого бычка…

Надо отдать должное Акуле – едва завидев мою физиономию, тут же побледнел и на ватных ногах поплелся к стойке бара: мы еще с Афгана научились понимать друг друга без слов. Интересно, что он вычитал на моем лице, скользнув по нему мимолетным взглядом?

Ведь я, опасаясь подсадных в самой таверне, в это время задумчиво созерцал наполненный бокал, в сферическом тулове которого отражались действующие лица предстоящей драмы, а возможно, и трагедии – завсегдатаи, приблудные и сам хозяин, похожий на казацкого атамана Тараса Бульбу. Но с черными, как смоль, усами и почему-то феске с кисточкой.

Но, как бы там ни было, а Акула из ситуации вышел достойно – пообтерся, сукин сын, по заграницам: уже у самой стойки он изобразил дурацкую ухмылку и зашпарил черт-те на каком языке, похоже на испанском.

Хозяин, колыхая брюхом, сладко улыбался и кланялся, правда, не очень низко и без должного рвения, и в ответ что-то буровил по-гречески. Короче, диалог получался еще тот.

Наконец Акула, в достаточной мере продемонстрировав возможным наблюдателям свой явно не славянский образ, просто согнулся в поясе и сгреб с полки за спиной хозяина таверны бутылку шотландского виски.

Прихватив заодно и стакан, он раскованным шагом направился в табачный туман, где разглядеть его было довольно проблематично; за ним, семеня на удивительно непропорциональных – коротких и кривых – для такого богатырского телосложения ногах, поспешил и грек, держа в руках керамическую мисочку с маслинами.

Я одобрил выбор Акулы – он уселся рядом с дверью, ведущей в коридор, где были туалеты; а то, что они имели достаточно широкие окна, выходившие на задворки, мой бывший сержант, похоже, знал точно.