— Скажи сразу, какая услуга. Чтоб я была готова.

— Не бойся. Убивать никого не будешь.

— А спать с кем?

— Может быть, и придется. Приедет ко мне, скажем, дружок из столицы, должен же я его достойно встретить. Но опять же, если он будет тебе совсем не по вкусу, поперек горла, откажешься. Я женщин понимаю и потому никогда не насилую — ни физически, ни морально. Лады?

Аня кивнула.

— Приличных женщин уважаю, конечно, но не такую сволочь, которую от свадебного стола можно оторвать, чтоб из сортира жалкую уголовницу выдернуть. Уму непостижимо!

— Ты про эту невесту из милиции говоришь?

— Да. Верка Богуславская. Еле-еле замуж вышла, еле-еле своего инженеришку охомутала, вся Рига ей в этом помогала, и со свадьбы, по первому звонку, не снимая белых брачных одежд, ринуться в сортир за добычей! Вот что значит настоящий охотник за людьми! Не долг там милицейский, а охотничья страсть!

— Противная баба, — согласилась Аня.

— Ты мне нравишься, — сказал Кир. — Сильно сидишь на мели? До голодухи?

— Нет, не настолько.

— А то дам в долг? Или немножко подарю?

— Не надо.

— Я к тому говорю, что сейчас у меня для тебя под рукой клиента нет. Первому встречному-поперечному я тебя не отдам. Поищем что-нибудь приличное. Потерпишь недельку?

— Конечно.

— Все! Пошли в «Стабурагс», а то там мой Муля истосковался и отбивные пережарятся!

Они добрались до «Стабурагса», весело пообедали вместе с Мулей, и когда Кир сказал, что, будь ему на пятнадцать лет меньше, они бы с Аней составили великолепную пару, Аня согласилась вполне искренне.

Расстались на углу у «Стабурагса». Кир заторопился по каким-то своим делам, но сказал, что вечером будет ждать ее в кафе «Лира», где собирается «бардзо хорошая компания». Аня спросила, можно ли прихватить с собой Сарму, Кир поколебался и разрешил. Однако сказал:

— Ты ей скажи, что я ее не простил! Есть вещи, которые я не прощаю! Это предательство! Не наказал ее, как она заслужила, но и не простил! И ты тоже помни: предательство хуже сифилиса или этого… СПИДа, про который так много теперь разговоров.

— Согласна, — сказала Аня.

— А если согласна, — он склонился к ее уху, — то больше никому о происшествии на вокзале не рассказывай и уж, во всяком случае, моего имени к нему не приплетай! Даже если тебя резать начнут! Тогда будешь моим другом.

Когда Аня села в троллейбус, чтобы доехать до дому, то обнаружила у себя в кармане плаща пару денежных купюр (на два обеда в ресторане средней руки) — Кир до конца продолжал корчить из себя широкого мужчину, не оставляющего девушку в беде. Пусть так, его лучше держать в друзьях, а не врагах.

Дома Аня тут же позвонила Сарме и сообщила, что вечером они приглашены в «Лиру».

— Как, Кир сам передал для меня приглашение? — обрадовалась Сарма.

— Да.

— А под кого он меня подкладывает?

— Ни под кого. Просто компания. Сама выберешь, если захочешь, как я поняла.

— Тогда врешь! Ты меня ему навязала.

— Ну, около того.

Сарма помолчала.

— Все хорошо. Пойдем гульнем в «Лире». Я как-нибудь перед Киром повинюсь. Любым способом.

— Зачем тебе это?

— Дурочка. Если мы окажемся в команде Кира, считай, заживем без забот.

— Да?.. А я Кира, можно сказать, на крючок насадила.

— Точно? Вот это да! Ты, малявка, даешь! Вечером в «Лире» расскажешь… Подожди! Какая же «Лира», если и сегодня твой дядька за бугор сваливает, а я к тебе хотела переехать? Аня, я уже вою с тоски от своих родных! Лишнего часа их протокольные рожи видеть не хочу!

— Ах ты, дьявол!.. Ладно, я дядьку провожу, а ты приходи на вокзал к московскому поезду, но на глаза ему не попадайся. Он тебя испугается.

Объяснять Сарме, почему ее вид может испугать Мишеля, Аня не стала. Панический страх, что планы его отъезда в последний момент обязательно сорвутся, достигли в душе дяди клинической формы. В последние дни он никуда не выходил из своих комнат и бледнел, когда звонил телефон. Он бы и на поезд ушел втихаря, но три дня назад неосторожно просил Аню проводить его «в последний путь».

В сумерки они вышли из дому, у дяди был в руках только портфельчик. Мишель не простился с Бертой и Яковом, с которыми бок о бок, под одной крышей прожил почти двадцать лет. Без скандалов и сплетен.

— Нехорошо все-таки, дядя, — сказала Аня уже на улице.

— Ты не знаешь этих латышей! — нервно сказал Мишель. — Сядут сейчас на телефон и донесут! И меня снимут прямо с трапа самолета в Москве!

— Что донесут?

— Что я вывожу золото.

— А ты вывозишь золото? — удивилась Аня.

— Нет. Но они так скажут, и на таможне меня подвесят к турнику и заставят поднимать ноги, чтобы это золото высыпалось из заднего прохода!

— Да вранье это, дядя!

— Может, и вранье, но Фиру Гольдштейн сажали там в гинекологическое кресло и вытащили у нее изнутри шикарное золотое ожерелье.

— Она сама тебе об этом говорила?

— Я знаю, — твердо ответил дядя.

Перестраховка его не имела границ. Оказалось, что два чемодана уже лежали на вокзале в камере хранения, а тот чемодан, что достался на долю Ани, был неподъемной тяжести.

Но к вагону фирменного поезда подошли без происшествий, хотя дядя вздрагивал при каждом резком звуке, а любой мужчина в плаще и шляпе тут же представлялся ему чекистом, который прислан сюда за ним, Мишелем Шломовичем, чтоб схватить его и заточить в каземат на самом пороге выстраданного счастья.

Чемоданы втащили в купе и вышли наружу. До отправления фирменной «Юрмалы» оставалось минуть двадцать.

— Иди, — сказал дядя. — Соседям расскажешь, куда я уехал, дня через три-четыре. Постарайся сделать так, чтоб они не заметили, что меня уже нет.

— Хорошо.

— Не решилась еще уехать в Израиль?

— Нет, дядя. Счастливо тебе.

— Хорошо, деточка, возьми мой последний подарок, но рассмотри его только тогда, когда поезд отъедет. И не показывай никому неделю, пока я не приеду в Израиль.

Он сунул что-то ей в карман, поцеловал в лоб, неожиданно всхлипнул и нырнул в вагон.

Подарок Аня рассмотрела, едва спустилась по лестнице вниз, в зал ожидания, — тяжелый и широкий браслет ажурной работы, явно золотой, для очень состоятельной немолодой дамы. Как ни мало Аня понимала в ювелирных украшениях, но сразу можно было сообразить, что вещь невероятно дорогая. Смекнула Аня и то, что не от больших щедрот душевных уехавший дядя осчастливил ее таким даром, просто ему до самого последнего момента не удалось эту вещицу пристроить, а провозить через таможню такое украшение смелости у дядюшки не хватило…

Сарма уже ждала ее около газетного киоска с большой спортивной сумкой в руках, куда уместилось все ее барахлишко.

Они взяли такси и добрались до дому Ани, где их ожидал совершенно невероятный сюрприз — на дверях Аниной комнатушки при кухне висел большой амбарный замок.

— Не пойму, — поразилась Аня. — Что бы это значило?

Но Сарма оказалась догадливой.

— Это значит, что твои соседи после отъезда твоего дяди захватили эту комнату!

— Да они же права не имеют! Она у меня в ордере!

— При отъезде евреев делаются вещи и похлеще! Но на хитрую задницу есть прибор с винтом! Я сейчас с ними поговорю на нашем родном латышском языке. Ты отскочи, мы быстро поймем друг друга.

Она поставила свою сумку на кухонный стол, спросила, где двери в комнату соседей, и, когда Аня указала, с разбега шарахнула по этим дверям ногой, да так, что грохот потряс стены.

Первой в коридор испуганно вылезла Берта в халате, за ней — Яков в пижаме. Они и рта не успели открыть, как Сарма обрушила на их головы шквал ругательств на латышском вперемешку с русским матом.

— Анечка, Аня! — прокричала было Берта. — Ведь ваш дядя, уважаемый Мишель, сегодня уехал в Израиль, и мы думали договориться с вами! Вам остались такие большие комнаты!

Аня отвернулась, потому что Сарма и Яков снова принялись орать друг на друга по-латышски и смысла их речи Аня не понимала, да и не дослушала до конца. Ушла в комнаты дяди, хозяйкой которых теперь являлась. Через пять минут там же объявилась Сарма.