В сумерки Аня принялась за ужин, к полуночи выпила почти всю водку, дьявольски опьянела, плакала навзрыд, вспоминая родителей, а в полночь включила радио, нашла музыку и голой танцевала перед домом при свете луны. Танцевала до тех пор, пока полчища комаров не загнали ее в домик.

Но проснулась, как ни странно, со свежей головой и в бодром настроении. Быстро позавтракала и привела домик в порядок, то есть все, что оставалось в холодильнике, перегрузила в подвернувшуюся сумку.

Около полудня она прикрыла за собой воротца и, не оглядываясь, пошла прочь.

На кладбище она без труда нашла участок номер четырнадцать. Могилу родителей тоже обнаружила сразу. Из густой травы, буйно разросшейся на квадратном клочке земли за железной изгородью, торчала почти метровая пирамида из нержавеющей стали. Завод похоронил своего заслуженного сталевара с почестями: если не сломают, пирамида из качественной стали простоит века! На одной из граней пирамиды было написано, что здесь покоятся заслуженный сталевар В. И. Плотников, Герой Социалистического Труда (посмертно), и его жена. Это уточнение — посмертно — повергло Аню в какой-то необъяснимый суеверный страх, и только потом она сообразила, что утверждение отца в звании Героя проходило после его смерти и, может быть, за него еще пришлось бороться (ведь не герой помер, а уголовник). Но завод сделал все что мог. И за то спасибо.

Вот, папаня, и весь след, который ты оставил на земле. Тебе так и не удалось единственный сезон в жизни провести так, как проводят его цивилизованные люди. Все тебе готовила дочь — и виллу, и шампанское по утрам, и прекрасную женщину под бок, но… Не получилось.

Тот, по чьей воле это произошло, ответит за все, рано или поздно он заплатит по этому счету, даже если ей, Ане, придется пройти по второму кругу страданий.

Аня присела в траву около могилы, распаковала сумку, организовала «стол» на газетке, разлила остатки водки по трем стаканчикам, выпила, вздумала было взгрустнуть, но оказалось, что все слезы уже выплакала ночью. А потом расколола все три стакана, раскрошила птицам хлеб и пошла на электричку.

Подруги Аллы и ее мужа дома не оказалось — то ли задержались на приеме у английского посла, то ли горбатились на картофельном поле.

Аня наполнила ванну теплой водой, подлила шампуня и, разнежившись, незаметно для себя задремала. К счастью, не утонула, а проснулась, замерзнув в остывшей воде.

Натянув потрепанный махровый халат (в свое время его называли японским кимоно из натурального шелка), она вышла на кухню. Аня достала из сумки шампанское и уселась к телефону с записной книжкой на коленях.

Автоматическая связь с Ригой работала плохо. Только с шестой попытки на другом конце провода подняли трубку и манерно спросили:

— Хэллоу?

— Тетя Берта! Это Аня Плотникова! Лаб диен! Свейки!

Пауза. И — отчужденным тоном:

— По-русски не понимать.

А что тут было понимать? Имя есть имя, а поздоровалась Аня по-латышски.

— Аня это! Сарму позовите! Сарму!

— Нет здесь никакой Сармы.

И — конец связи.

Чего-то подобного Аня ожидала, но услышать об этом в такой форме от всегда вежливой соседки-латышки!..

Наудачу Аня решила позвонить Сарме по прежнему телефону, в дом ее родителей. И угадала!

— Анька! Матка Бозка Ченстоховска, чтоб ты сдохла! Я всю страну обшарила, найти тебя не могла! Где ты была?

— В Японии! — захохотала Аня, и мир засверкал алмазами.

— Я так и думала! Когда приедешь?

— Не решила еще!

— Давай скорей! Лето уже кончается, жизнь, правда, хреновая, да где наша не пропадала!

— Ладно! Тебя из моей хаты вышибли?

— И тебя вышибли! Всю квартиру захватили соседи, и не рыпайся! Тут вообще очень много перемен, а последняя новость — папашку Штрома выгнали с работы!

— За что?

— За то, что он не чисто латышского происхождения! Говорить-то он говорил, а писать по-латышски не умел! Все девочки-проституточки по этому поводу пьянствуют вторую неделю!

— А Кир Герасимов?

— Кир собирается открывать публичный дом и даже пробивает это официально! Я просилась бандершей, а он сказал, что я завязла в промежуточном возрасте! Для обслуги уже стара, а для бандерши еще молода! Жизнь такая хреновая, что если б не братья-циркачи, с голоду бы подохла! А они все крепнут год от года! Тебя вспоминают каждый раз! Ты приезжай, поделимся с тобой по-братски, как в старое время!

— Подожди, Сарма! Я выпью шампанского за твое здоровье!

— Ах ты зараза! У нас тут с выпивкой такая напряженка, как в пустыне Сахара! Черт бы побрал ваших идиотов из Москвы, нашли что придумать, лучше б голодом всю страну заморили! Ага! Спекулируют вовсю, конечно, и на этой спекуляции получил два года Гарик-саксофонист! Но ты приезжай, мы-то с тобой как-нибудь вырвемся!

Минут десять перемывали косточки остальным знакомым, пока Сарма не спросила:

— А ты Виктора Сартакова в Москве не встречаешь?

— Виктора? А он здесь?!

— Давным-давно! Поступил в МГУ, на журналистику! Ты что, его там на своих Бродвеях не видишь?

— Сарма, Москва не Рига, тут годами можно ближайшего соседа не встретить!

— Ну и жизнь у вас! Хуже, чем у нас, если такое возможно. Черт бы побрал эту перестройку-перестрелку! Жили как люди, кому это мешало?

Они проболтали добрых сорок минут и расстались на том, что Сарма будет ждать Аню через неделю.

Обе не знали, что это ожидание продлится шесть лет.

Уже засыпая, Аня подумала, что найти Виктора Сартакова в МГУ не составит большого труда, едва начнется учебный год. А до него всего полторы недели. И если он такой же, как прежде, то, слава те Господи, будет и здесь хоть один надежный, искренний друг.

Аня проснулась поздно и, не вставая с кровати, прикинула, как бы ей принарядиться на имеющиеся деньги. Потом поняла, что за время ее отсутствия шкала цен значительно изменилась (это она приметила даже при беглом взгляде на витрины), а потому рисковать не хотела, решив дождаться Аллы. Но выйти и сориентироваться в жизни не мешало, тем более что были выходные дни, а когда вернется подружка, было неизвестно. Скорее всего только в понедельник.

Аня неторопливо позавтракала, нашла в шкафу Аллину кожаную юбку, там же позаимствовала открытую кофточку и туфли на высоком каблуке. Аня знала, что Алле и в голову не придет обижаться на это. С детства они делились своими тряпочками, из-за чего Сара (мир ее праху!) устраивала крикливые скандалы, называя их обеих «девчонками из общаги», что было высшей степенью оскорбления.

Несколько труднее было с прической, но и она в конце концов получилась. В целом Аня стала похожа на строгую даму, не лишенную пикантности, как сказал бы Арвид Янович, о жизни которого Аня у Сармы не спрашивала, поскольку последняя его не знала.

По времени можно было уже и пообедать, но Аня решила, что сделает это в каком-нибудь хорошем ресторане — легкий обед с сухим вином. В честь… Все равно в честь чего.

Со светлыми надеждами в душе Аня заперла дверь квартиры и, не пользуясь лифтом, пошла вниз. Встретившийся на последнем пролете очень благообразный старик в скромном, но аккуратном костюме глянул на нее лукаво, поздоровался и добавил:

— Я бы, барышня, на вашем месте сегодня в город не ходил. Во всяком случае, в центр.

— Ничего, — беспечно ответила Аня, совершенно не поняв предостережений старика.

Она прошла по переулкам, заглядывая в магазины, и убедилась, что хотя Василий Федорович оказался более чем щедр, шиковать на имеющиеся деньги не придется.

Она пошла вверх по Столешниковому переулку, намереваясь выйти к памятнику Юрию Долгорукому, который любила за мужественность всадника и мощь коня. Уже издали Аня услышала невнятный гул голосов, перекрываемый ревом моторов.

В остальном на лицах встречных людей не было особого волнения.

Однако около памятника творилось нечто странное.