Управляющий третьей фермой, куда приехала Обухова, скуластый, похожий на монгола Андрей Григорьич Бедарев, бывший партизан, во время разговора все отворачивался от Марфы Обуховой.

И здесь шла бонитировка. Молодой зоотехник неумело долго возился с каждой коровой. Загнанные на раскол, с утра голодные животные мычали, ломились в ворота и остервенело бодались.

— Недокормки у нас. Через это и скотина злая, как раздразненные осы. Смотрите, порются, на рогах одна другую носят. А ведь и стельные между ними, — управляющий говорил спокойным, тягучим голосом.

Лицо Обуховой хмурилось: от Бедарева разило винным перегаром.

Управляющий обошел Обухову с подветренной стороны. С лица его сдуло усталое равнодушие.

— Осенью пал я на коня и прибежал на центральную усадьбу, — Бедарев расстегнул пуговицы потертого ватного пальто и снова застегнул. — И насел на зоотехника Каширина: «Что вы, говорю, щучьи дети, со мной делаете? Кто лучшие мои покосы первой ферме обрезал, где кормов и без того завались, а у меня опять недостача будет? Кто быков самолучших опять на первой ферме поставил?» Выставился Каширин на меня: «Ты, говорит, Андрей Григорьич, о социалистической экономии в кормах забываешь. А «герифордов», извини, мы вам не доверим, потому что они ценнейшая, золотая валюта. А можете, — говорит он, — достойную корову на случной пункт к нам привести». Выругался я тогда, извиняюсь, за русское выражение. «Как, говорю, поведу я ее за пятнадцать, верст? А буран? А бездорожье?.. Да как она с этакой устали, извиняюсь, быка до себя допустит?. И опять у нас яловость давит, скотина от недокормки навоз жрет». Смотрел я, смотрел, кипятился я, кипятился — и вот, товарищ начальник политотдела, извиняюсь, запил… И буду пить! — убежденно и зло закончил он.

Обухова пристально смотрела на управляющего. За словами Бедарева она чутьем угадывала что-то серьезное.

Одно она решила твердо: ни сегодня, ни завтра не поедет в дирекцию совхоза, а засядет здесь и доберется до сути.

«Но Марина, она, наверное, торопится?..» Личная жизнь подруги, личное ее горе в этот момент показались Марфе Обуховой маленькими, смешными. И свое «личное» она тоже забыла. И если бы даже кто и напомнил ей о нем, она бы с удивлением посмотрела на того человека.

— Ну, теперь, Андрей Григорьич, хвалитесь вашими достижениями… — сказала она, вздохнув.

О приезде в совхоз женщины, начальника политотдела, в первый же день узнали на всех фермах.

— И не боли бы сердце — мужик, а то баба, и с этакой властью!..

Егор Егорыч прибежал к Емельяну Прокудкину и еще на пороге заговорил:

— Вот отруби мне голову, чекистка! По статьям вижу!

Прокудкин пробурчал что-то себе под нос. Без приглашения Егор Егорыч прошел и сел на лавку.

— Смотрю я, а она с Бедаревым и с бывшей Селифоновой жененкой по базам пошла. Да ведь как ходит, как смотрит, Омельян Аверкич! Ну прямо словно по собственной своей земле и на собственное свое добро! Смотрел я, смотрел, и начала меня бить дрожь.

Егор Егорыч помолчал немного.

— Не жить нам теперь с тобой в совхозе. Чую, не жить. Вечером всех доярок, телятниц, пастухов, гуртоправов собирает. Пойдешь?

Прокудкин вскинул на Егора Егорыча колючие, горячие глаза:

— А ты как думаешь, змей, не пойду?.. Думаешь, снова тебя послушаю? Хватит! — Емельян, починявший сапог, с силой воткнул шило в стол. — Язык у тебя длинный. Твоим языком, как цепом, снопы молотить. Поищи других дураков, а меня ты на всю жизнь выучил…

— Говорить ни о чем я не хочу и не буду. Самолично все видели, товарищ политический начальник… — Егор Егорыч теребил барсучью свою шапку.

Марфа Обухова пристально рассматривала широкое лицо Рыклина, темно-вишневую шишку на лысине, всю его коренастую фигуру на коротких прочных ногах.

— Да вы, товарищ Рыклин, садитесь прежде всего, — дважды уже предложила она Егору Егорычу, но он продолжал стоять.

В конторе фермы Обухова была одна. Марину она отправила, в Черновушку.

— Но как человек я открытый, то не могу я утерпеть, товарищ политический начальник, поэтому и пришел.

— А вы меня, товарищ Рыклин, попросту Марфой Даниловной зовите…

Но Егор Егорыч словно и не слышал ее слов:

— Вам, как политическому начальнику, по новости наша третья ферма нормально-благополучной может показаться. Но я с этим не помирюсь и с душевною тоской должен сказать, — в голосе Егора Егорыча зазвучали скорбные нотки: — Нет, нет и нет! — Рыклин покосился на дверь и снизил голос: — Управляющий наш хоть и партиец, но запьянцовский, без социалистического энтузиазма. Без этого же, как без основного рычага, товарищ политический начальник… Еще Карл Маркс сказал…

В контору фермы пришли доярки. Егор Егорыч прекратил разговор.

«Ну, вот ты и на работе…»

Обухова устало потянулась и только сейчас, в опустевшей комнате, почувствовала жаркую духоту, горький махорочный дым, слоисто раскачивающийся под невысоким потолком, увидела грязный, забросанный окурками пол, обшарпанные до глянца стены.

Голова была тяжелой.

«Пять часов в этаком тумане!»

Обухова подошла к окну. Разбухшая за зиму рама долго не поддавалась. Наконец удалось открыть ее. Синее облако у потолка пришло в движение. В комнату ворвалась волна морозного воздуха.

Обухова раскрыла блокнот. Первый день встал перед нею во всех подробностях.

Раннее утро в Черновушке. Высокий широкоплечий Каширин, гурты рогатого скота… Дорога. Третья ферма…

Обухова сейчас еще была под впечатлением пережитого. Перед нею встала страшная картина в первом же телятнике: тощие, взъерошенные телята, «кандидаты на тот свет», с грязными, точно в извести вымазанными хвостишками сонно тыкались по кабинкам. Некоторые из них уже не поднимались — лежали пластом с тусклыми, полумертвыми глазами.

Из всех гуртоправов третьей фермы только у одного, огненно-рыжего, со злыми глазами мужичонки Емельяна Прокудкина были здоровые телята, чистота в телятниках, крепко и остро пахло креолином. Бедарев сказал, что Емельян креолин и сулему правдами и неправдами сам достает на первой ферме, что на работу Прокудкин «до неподобности злой», что он и спит на базу в гурте. Но в прошлом за участие в кулацком восстании и бегстве за границу сидел в тюрьме.

Марфа Даниловна записала в блокнот.

«Управляющий фермой Бедарев — затурканный. Гуртоправ третьей фермы Емельян Прокудкин». И против его фамилии, после долгого раздумья, она поставила знак плюс. «Зоотехник первой фермы Каширин» — плюс. «Телятница Семышева» — минус. «Кладовщик Рыклин» — минус. Обухова посмотрела на часы: было без четверти три ночи. Плечи, спина ныли, как после тяжелой физической работы. В соседнем доме ее ждала чистая постель.

«Через час начнется пойка телят».

Марфа Даниловна задумалась. Свежесть апрельской ночи охладила голову.

Обухова закрыла окно, оделась и пошла в самый неблагополучный гурт, к телятнице Семышевой:

«Проверю, каким молоком поит она своих телят».

В полдень Виринея пришла к Фросе. Поповна сидела в кухне на лавке. Руки ее беспомощно лежали на коленях: она узнала о приезде Марины.

— Дева, да ты не сдурела ли?.. — Виринея встряхнула Евфросинью за плечи.

Фрося повернула голову и уставилась на вдову пьяными от боли глазами. На лице ее застыло страдание и неизбывная скорбь.

Слез не было. Были слабость во всем теле и полная утрата воли.

Но Виринея знала, что Фрося «полезет на рогатину», отстаивая свое право на Селифона. Знала, что победа будет не на стороне поповны, и все-таки уверенно и ободряюще заговорила:

— Не убивайся! В этом деле твой верх, Фросенька. Твой!..

Румяные, мясистые щеки вдовы дрогнули. От одного тона голоса ее Фрося воспрянула. А Виринея все говорила и говорила:

— Сперва-наперво, нагони и на его и на ее рыси: «Убью! На куски разрежу — и права буду! Потому что люблю! Потому что дитё малое!»