— В первую же зиму такой бригадир втрое против Ляпунова соболей добудет, — говорил он жене.

Решение Марины отправиться с ним к Федулову смутило Селифона. Он боялся, как бы она не помешала ему вести беседу с упрямым, резким стариком.

Дорогой Селифон рассказал Марине, что красивая молодуха Федуловых Митродора, как и свекор Лупан, остра на язык. Сын Федулова, тихий нравом Палладий, «под коготком» Митродоры, и даже сам старик — у нее в руках.

— Работают все трое — с литовками ли на покосе, с серпами ли на поле — весело, с шуткой, и как с огня рвут.

А старик Лупан хоть и под шестым десятком, но еще черту рога сломит.

В просторной «круглой» избе с огромной русской печью, с полатями, с зыбкой, качающейся на гладко обструганном «очипе», помещалась вся многочисленная семья Федуловых.

Хозяева кончали ужинать.

С лавки поднялась круглоплечая смуглая женщина с густыми черными волосами, туго скрученными на затылке, и певучим, приветливым голосом пригласила:

— Проходите-ка в передний угол!

По тому, как молодуха взметнула тонкие, словно нарисованные брови на свекра и мужа, приказывая им потесниться, Марина чутьем женщины угадала, что действительно главное лицо в доме — красивая Митродора.

— Садитесь-ка! — отодвигаясь на лавке, одновременно сказали отец и сын.

Оба Федуловых ростом и лицом сходны. Только у старика Лупана построже глаза, потверже и посуше губы да борода погуще. Короткая, толстая шея, высокая, нестариковская грудь и подбитые в скобку черные волосы без единой седой струи были в точности, как и у сына.

Селифон и Марина сели рядом с хозяйкой.

Пятеро черноголовых мальчишек и одна девочка (другая, двухмесячная, раскинув ручонки, качалась в зыбке) вопросительно смотрели на мать.

— Марш! — скомандовала им Митродора, и мальчишки, сорвавшись с лавки и быстро отмахав перед иконой, по-беличьи, в один момент, взобрались на полати. Пять черных головок, сверкая любопытными глазенками, выставились в узкий пролет.

— Хвала богу, и мы не без доли: денег нету, так дети есть: Никитка — у титьки, Окулька — в люльке, Олёнка — в пеленках, — улыбаясь гостям, сказал старик Федулов и указал глазами на пролет полатей с детскими головками.

Селифон и Марина, тоже улыбаясь, посмотрели на сверкающие глазенки ребят.

У стола осталась одна трехлетняя скуластая девочка, старикова любимица Сосипатра, смело взобравшаяся к деду на колени. Старик привлек внучку к себе и стал гладить ее по черной головке.

Митродора убрала со стола ложки, остатки хлеба и пустую миску.

Выше среднего роста, статная, двадцатипятилетняя Митродора (замуж она вышла шестнадцати лет) выглядела очень сильной и красивой, словно не она родила уже семерых ребят-погодков. Густой, не красный, а вишневый румянец со щек вместе с материнским молоком не высосали еще многочисленные Федулята. Длинные ресницы и темные, с дразнящим блеском глаза ее не слиняли от непосильной работы и бессонных ночей в страду.

Смахнув со стола крошки, она выпрямилась и остановилась перед гостями, словно хотела сказать: «Смотрите, вот я какая!»

Митродора была одета в сарафан малинового цвета с опрятными, белоснежными нарукавниками. Одежда сидела на ней как-то особенно ловко и словно подчеркивала и матово-смуглую кожу на лице и стальной отлив волос на голове.

«Действительно, красива!» — подумала Марина, оглядывая Митродору с головы до ног.

— Ну вот, теперь и поговорить можно! — сказал Лупан Каллистратыч.

Сосипатра не выдержала устремленного на нее взгляда Селифона и спрятала голову под раскидистую борову Лупана.

— Ты куда, псица?! — добродушно прикрикнул он и передал Сосипатру матери.

— Дак, значит, опять сватать пришел, Селифон Абакумыч? — сощурился Лупан.

— Добра тебе хочу, вот и хожу…

— Добра хочу — в воду тащу, а я, дурак, упираюсь, — засмеялся Лупан Каллистратыч и взглянул на Митродору.

Палладий не принимал участия в разговоре. Он сидел рядом с отцом и слушал. Селифон и Марина тоже не замечали его, сосредоточив свое внимание на старике и властной красавице Митродоре.

— Человек ты с понятием, Лупан Каллистратыч, и знаешь, конечно, что не в воду я тебя тащу. А действительно, воду мы, колхозники, через годок-другой в самый дом к вам по трубам подтащим, — намекнул Адуев о водопроводе. — И делаем мы все это ради того, чтоб облегчить человеческий труд.

— Какой это тебе Фрол про легкий колхозный труд плел? Легкий он, как белый базарный хлеб: ешь, ешь, а в брюхе пусто… То ли дело наша аржануха: откусишь на копейку, разжуешь на рупь, ломоть съел — и сыт…

Марина сидела как на иголках. Ей было обидно, что упрямый старик издевается над серьезными намерениями Селифона, она хотела сама вступить в разговор, чтоб помочь сломить упорство Федулова. Марина видела, что в доме этом Селифон ведет разговор не с того конца… Лицо ее раскраснелось, верхняя губа с темным пушком покрылась капельками пота.

«Вот кончит старик, я начну», — решила она.

— Уж больно легко у вас все, а тут вон их сколько, подъедошников! — старик махнул рукой в сторону полатей и замолчал.

Марина глубоко вобрала в себя воздух.

— Вот он, — Марина указала на мужа, — настаивает… будущий водопровод проводить по всей деревне и колхозникам и неколхозникам, а большинство в правлении против… Я ему тоже говорю: «Постой, подожди… Не решай дела этого с налету, а пойди и посоветуйся к самому умному мужику в деревне из оставшихся единоличников». Подумал, подумал он да и ответил: «Жена! Умных единоличников в деревне не осталось…»

Марина на мгновение смолкла. Старик Федулов нахмурил брови.

— «Не осталось, — отвечает он, — умных единоличников: умные-то все до одного вошли в колхоз… А пойдем-ка мы, говорит, к самому упрямому…»

Селифон улыбался.

— «Что же, пойдем, говорю, к самому упрямому да спросим по этому делу не мужика, а женщину: нужен ли ей водопровод или не нужен?»

— Не нужен! — сорвался с лавки Лупан. — Жили без водопровода, с реки на коромыслах…

Но молчавшая все время Митродора вдруг выкинула к лицу старика огромные, раздавленные трудом ладони и безмолвно потрясла ими перед его глазами. Марину поразили изуродованные руки красивой молодой женщины. Одеревеневшие, растрескавшиеся, как пересохшая земля, они были красноречивее слов.

Митродора повернулась к Марине, и сурово сведенные к переносью длинные черные ее брови разошлись, красивое строгое лицо осветилось приветливой улыбкой.

— Его не переговоришь, у него язык колючей ежа…

— Ну, разварилась картошка, сама с себя кофту скидает… — по привычке говорить присказками, буркнул Лупан и потупился.

Ободренная поддержкой Митродоры, Марина заговорила уверенней:

— На самом деле, кому, как не женщине, в первую очередь колхоз во всем облегчение несет. Перво-наперво, для многодетной матери — ясли. А у тебя их, Митродора, вон какая борона! — Марина тоже указала на торчащие с полатей головенки.

— А в яслях вы их что — сеном кормить станете? — попробовал было перебить Марину Лупан Каллистратыч, сведя речь на шутку.

Но Митродора так сверкнула на него большими черными глазами, что старик беспокойно начал расстегивать к застегивать пуговицы у воротника рубахи.

— Второе дело… — продолжала Марина.

Старик решил не сдаваться в вопросе о яслях.

— Ясли, ясли!.. А кто у вас в яслях руководит? Старая девка Наталка Подтелкова, злючка, колотит ребят чем ни попадя… Видали мы ваши ясли. Ври про ясли, Марина Станиславна, больше, чтоб верить дольше…

Митродора спустила с колен Сосипатру и гневно поднялась.

— Батя! Да ты дашь женщине об кровных наших делах поговорить?..

— Таким дурам, как Наталка, цена в базарный день за пучок — пятачок. Детей переуродовать — раз плюнуть. Вот если бы ты, Марина Станиславовна, сама за ясли взялась… — пробормотал Лупан Каллистратыч.

— И возьмусь! Сама возьмусь! — неожиданно и для себя и для Селифона сказала Марина.