Проще было бы направить в Даллас Джонни Хита одного, пусть он сам уладил бы там все их дела. Джонни ведь тоже друг Брэда, он был у него шафером на свадьбе, но их не связывали такие близкие отношения, какие были у Брэда с Рудольфом. Конечно, отвечать за свои поступки перед Рудольфом, глядя ему в глаза, Брэду было гораздо труднее и болезненнее. А Рудольф ведь мог запросто сослаться на свою загруженность и отправить в Даллас одного Джонни. Он думал об этом, но потом отбросил эту мысль. Нет, он не будет трусом. Он совершил эту поездку, чтобы сохранить уважение к себе самому. На самом же деле речь шла о тщеславии. Может, постоянно сопутствовавший ему успех притупил его чувства, сделал его самодовольным лицемером?

Когда будет вынесено окончательное решение о банкротстве Брэда, решил Рудольф, он назначит ему пенсию. Пять тысяч долларов в год. Он будет ему их выплачивать тайно, чтобы об этом не пронюхали ни его кредиторы, ни правительство. Достаточно ли этих денег, в которых Брэд будет отчаянно нуждаться и волей-неволей будет вынужден их принять от него, чтобы забыть об унижении, которому он подвергся от друга, повернувшегося к нему спиной в самую трудную минуту его жизни?

Загорелась надпись "Застегните привязные ремни!". Они шли на посадку. Рудольф, засунув в портфель бумаги, вздохнул и щелкнул пряжкой ремня.

В отеле "Мейфлауэр" его ждала записка от секретаря с просьбой срочно позвонить ему в Уитби.

Он поднялся в свой номер, в котором ему никто не навязывал спиртного, позвонил в контору. Дважды линия оказалась занятой, и он уже хотел было бросить всю эту нудную затею и, вместо офиса, связаться с сенатором, который мог помочь ему отмазать Билли от армии, чтобы он был жив-здоров и не оказался бы во Вьетнаме. О таких вещах, конечно, по телефону не говорят, и он хотел пригласить сенатора на ланч на следующий день, после встречи он рассчитывал успеть на самолет, вылетающий в полдень в Нью-Йорк.

С третьей попытки его все же соединили с секретарем.

-- Мне ужасно жаль, господин мэр, но, боюсь, вам нужно немедленно прилететь.-- Голос у Уолтера был как у утомленного бессонной ночью человека.-- После того как я ушел домой, начался настоящий ад, но я узнал об этом только утром, хотел поскорее связаться с вами, но никак не мог.

-- Что случилось? Что там произошло? -- нетерпеливо перебил его Рудольф.

-- Здесь у нас такая неразбериха, что, боюсь, не смогу вам изложить все по порядку, вразумительно рассказать обо всех событиях,-- говорил Уолтер.-Когда вчера вечером Оттман попытался проникнуть в общежитие, студенты забаррикадировали вход и не пустили туда полицейских. Президент Дорлэкер пытался заставить Оттмана увести от здания своих людей, но тот наотрез отказался. Они предприняли еще одну попытку войти в здание, но студенты стали швырять в них чем попало. Оттману попали камнем в глаз, говорят, ничего серьезного, но его все равно отправили в больницу, и в результате полицейские отказались от штурма, по крайней мере вчера вечером. Тем временем другие студенты организовали массовый марш протеста, и, боюсь, сейчас они все собрались перед вашим домом. Я недавно там побывал и должен с сожалением доложить, что лужайка перед домом в ужасном состоянии. Миссис Джордах держится только на успокоительном и...

-- Расскажешь об остальном, когда вернусь,-- перебил его Рудольф.-Вылетаю на первом же самолете рейсом из Вашингтона.

-- Я этого ожидал,-- сказал Уолтер,-- и взял на себя смелость отправить Скэнлона на автомобиле за вами. Он будет ждать вас в аэропорту Ла Гуардия.

Рудольф, схватив чемодан с портфелем, поспешил вниз и выписался из отеля. Военная карьера Билли Эбботта на некоторое время побудет в состоянии неопределенности.

Скэнлон, толстый, грузный мужчина, всегда сопел при разговоре. Он все еще числился в полиции, но ему было под шестьдесят, и он готовился к своей отставке. Он страдал ревматизмом и воспринял как акт милосердия свое назначение на должность шофера к Рудольфу. Чтобы всем преподать наглядный урок экономии городской казны, Рудольф продал автомобиль прежнего мэра, собственность города, и теперь ездил только на своем собственном.

-- Если бы мне пришлось начинать все сначала,-- громко сопя, говорил Скэнлон,-- то никогда не подписал бы контракт с полицией в городе, где так много этих проклятых студентов или ниггеров, клянусь богом!

-- Скэнлон, прошу вас, поосторожнее,-- упрекнул его Рудольф.

Он пытался с первого дня исправить словарь своего водителя. Но все попытки оказались бесполезными. Он сидел на переднем сиденье со старым полицейским, который ехал ужасно медленно и выводил Рудольфа из себя. С ума сойти можно! Но Рудольф не мог сам сесть за руль -- старик мог обидеться.

-- Сэр, я прав,-- не унимался Скэнлон.-- Они настоящие дикари, звери. У них не больше уважения к закону, чем у стаи хищных гиен. Ну а что касается полиции, то они просто смеются над нами. Мне неудобно вмешиваться в ваши дела, господин мэр, но на вашем месте я немедленно обратился бы к губернатору штата с просьбой прислать войска.

-- Не надо с этим торопиться,-- сказал Рудольф.

-- Помяните мои слова,-- продолжал Скэнлон.-- Все к этому идет. Вы только посмотрите, что они натворили в Нью-Йорке и в Калифорнии.

-- Мы с вами не в Нью-Йорке и не в Калифорнии,-- сказал Рудольф.

-- У нас здесь полно студентов и ниггеров,-- упрямо гнул свое Скэнлон.-- Если бы вы только увидели собственными глазами, что они вытворяли у вашего дома, то не стали бы возражать.

-- Я слышал об этом,-- ответил Рудольф.-- Они вытоптали всю лужайку перед домом, набезобразничали в саду.

-- Они натворили куда больше,-- сказал Скэнлон.-- Я там сам, правда, не был, но там был Руберти, он мне все рассказал.-- Руберти был тоже полицейским.-- Грех даже упомянуть о том, что они делали, сказал мне Руберти. Так и сказал -- грех вспоминать. Они требовали вас, распевали похабные песенки, молодые девушки изъяснялись на самом грязном, самом непристойном языке. Потом вырвали с корнем все деревья в вашем саду, а когда миссис Джордах отворила дверь...

-- Неужели она открыла дверь? -- в ужасе спросил Рудольф.-- Для чего она это сделала?