Горечь, порождаемая ложными мессиями, не осталась не отмеченной в еврейском юморе.

Противоречие между оптимистичным утверждением иудаизма о том, что придет Мессия и мир станет совершенен (тиккун олам), и тем угнетением, которое переживает еврейских народ, порождает скептицизм, дающий благодатную почву для расцвета юмора. Правда ли, что дела действительно так плохи, серьезнее, чем об этом думали некоторые евреи, и действительно ли они станут настолько хороши? Для пророков ответ определенно положительный. Согласно книге пророка Исайи, придет прекрасное будущее. Евреи вернутся в свою собственную, независимую землю, и в мире будет царить мир: «Не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Исайя 2:4). Он даже предрек изменения в характере животных: «Теленок и лев будут лежать вместе, и никто не будет бояться» (11:6). Столь утопическое предсказание вряд ли могло избежать скальпеля еврейского остроумия. Согласно Вуди Аллену, предсказание следует читать: «Теленок и лев будут лежать рядом, но теленок не сможет уснуть».[132]

Или в качестве завершающего такой анекдот.

До недавнего времени раввины были учеными, лидерами и наиболее уважаемыми членами еврейского общества. Если составить список наиболее выдающихся евреев с I по XVII век, то, скорее всего, список возглавят такие раввины, как Гиллель, Акива, Раши и Маймонид. В еврейском фольклоре того периода главными действующими персонажами были раввины, и они почти всегда изображались либо героями, либо выдающимися личностями, либо и тем и другим.

В одном типичном для фольклора рассказе, в Испании мудрость раввина спасла от смерти все сообщество Севильи. Его, раввина, вместе с другими ведущими евреями, арестовали по обвинению одного влиятельного священника, заявившего, что они убили христианского младенца и использовали его кровь для своих религиозных обрядов (обвинение, называемое «кровавый пасквиль»). Священник набожно утверждал, что евреев будет судить Бог, а не он. Сам он просто свернул два листа бумаги и положил их в шляпу. На одном было написано «Невиновен», а на другом «Виновен». Раввину предложили самому выбрать одну из записок. Если он достанет «Невиновен», то его и всех остальных евреев отпустят. Если же будет «Виновен», всех севильских евреев сожгут.[133]

Шляпу поставили перед раввином.

«Есть по крайней мере пятьдесят процентов, что ты достанешь лист „Невиновен“», – шепнул кто-то раввину.

Однако раввин знал, что на самом деле у него нет шансов. Священник не стал бы рисковать, чтобы волей случая или Господа евреи оказались спасены, и без сомнения написал на обоих листах одно и то же: «Виновен».

– Выбирай, – приказал священник.

Раввин быстро достал листок бумаги, засунул его в рот и тут же проглотил.

– Ты что сделал? – закричал священник. – Как мы узнаем, какой листок ты проглотил?

– Взгляните на тот, что остался в шляпе, – сказал раввин. – Что бы там ни было, я проглотил противоположное.[134]

Таковы раввины из еврейского фольклора, но все же отношение к раввину как к премудрому лидеру еще сохранилось среди хасидов и многих ортодоксальных евреев.[135] Хасидские евреи, в частности, рассматривают рассказывание историй о праведных и мудрых раввинах как духовную деятельность, и компиляции подобных рассказов весьма востребованы. Многое из этого стало известно за пределами хасидских общин благодаря двухтомному сборнику Мартина Бубера «Хасидские истории».

Покойный рабби Шломо Зевин опубликовал сборник, содержащий сотни хасидских рассказов. Мне нравится история о рабби Исраэле из Вишниц, который любил ночные прогулки со своим габбаем (помощником). Как-то раз ребе остановился у дома одного из богатейших евреев Вишниц, управляющего местным банком.

«Давай зайдем», – сказал ребе.

Габбай был в недоумении. Управляющий был известен как человек светский и уж никак не последователь ребе. И потому он не мог представить, что за дела могут быть у ребе в этом доме.

Габбай постучал в дверь, управляющий открыл ее и пригласил пришедших пройти в дом. Ребе присел, и управляющий ждал, что тот начнет разговор. Однако ребе не проронил ни слова. Управляющий знал, что правила этикета не позволяют ему напрямую спрашивать ребе о цели его визита, а потому он обратился к габбаю, который просто пожал плечами, не имея ничего сказать этому человеку.

После двадцати минут молчания ребе встал.

– Шалом Алейхем [До свидания], – сказал он управляющему банком, когда уже направлялся к двери.

Человек больше не мог сдерживать свое любопытство.

– Рабби, что побудило вас зайти сюда?

– Мне было необходимо исполнить мицву [религиозное предписание].

– Что это за мицва?

– В Талмуде сказано, что если вы знаете, что ваше порицание будет принято во внимание, то необходимо его высказать, а если знаете, что порицание будет проигнорировано, то необходимо хранить молчание. Посудите, какое же это будет исполнение мицвы, если я буду сидеть дома и молчать? Напротив, я знал, что мне необходимо пойти в дом человека, который не станет слушать упрека, и посидеть там тихо, не высказывая его. Вот я и пришел сюда исполнить эту мицву.

– Но, возможно, – сказал управляющий банка, – я стану слушать.

– Боюсь, что нет, – сказал ребе.

Чем настойчивее ребе отказывался высказать упрек, тем большее любопытство охватывало управляющего. Наконец, отчаявшись, он закричал:

– Вы должны мне сказать! Пожалуй, я выслушаю.

– Конечно же вы знаете такую-то, – сказал наконец ребе, назвав имя одной вдовы, которая жила в их городе. – Она оказалась не в состоянии выплатить ипотеку, и ваш банк послал ей уведомление, что изымет ее дом за неплатеж.

– А, это, – сказал управляющий, не обратив внимания на историю. – Это не имеет ко мне никакого отношения. Я не хозяин банка, а лишь управляющий. Я не могу прощать займы, это не мои деньги. Тут я ничего не могу сделать.

– Это-то я и имел в виду, – говорит ему ребе. – Вы не станете слушать.

И он ушел, не сказав больше ни слова.

В ту ночь управляющий банка так и не смог уснуть. На следующее утро он выплатил ипотеку вдовы из своего собственного кармана.[136]