И больно за горло давити,

А мухи – вопити.

Тогда мухи, которые и по воле летали,

К мызгирю тут прилетали,

И все ему покорство воздавали.

Сему судному делу конец,

А хто сложив про его – молодец!

Как во городе было во Казани,

Середи было торгу на базаре,

Хмелюшка по выходам гуляет,

Еще сам себя хмель выхваляет:

«Уж как нет меня, хмелюшки, лучше,

Хмелевой моей головки веселее!

Еще царь-государь меня знает,

Князья и бояре почитают,

Священники-попы благословляют;

Еще свадьбы без хмеля не играют,

И крестины без хмеля не бывают;

Еще где подерутся, побранятся,

Еще тут без хмеля не мирятся.

Один лих на меня мужик-крестьянин:

Он частешенько в зеленый сад гуляет,

Он глубокие борозды копает,

Глубоко меня, хмелину, зарывает,

В ретиво сердце тычиночки втыкает,

Застилает мои глазоньки соломкой.

Уж как тут-то я, хмель, догадался,

По тычинкам вверх подымался,

Я отростил свои ярые шишки.

Но всё лих на меня мужик-крестьянин:

Почастешеньку в зеленый сад гуляет;

Он и стал меня, хмелюшку, снимати

И со малыми ребятами щипати,

В кульё, в рогожи зашивати,

По торгам, по домам развозити.

Меня стали мужики покупати

И со суслицем во котликах топити.

Уж как тут-то я, хмель, догадался,

Я из котлика вон подымался,

Не в одном мужике разыгрался;

Я бросал их о тын головами,

А во скотский помет бородами».

От чего хмелек зарождается сперва?

От матушки от сырой земли, от гнилой соломины.

Кто поводится с хмелечком, тот и будет человек!

Как повадился детинка во кабак ходить гулять.

Во кабак идет детинка – ровно маков цвет цветет,

С кабака идет детинка – ровно липенька гола,

Что гола, гола, гола, в чем матушка родила,

В чем баушка повила!

Он и улицей прошел, он к народу подошел,

Он к народу подошел, во весь голос закричал.

А у нас вчера, робята, Филимон ночевал,

На полатях спал, семь бед сбедовал —

Семь девушек украл,

В кошелище поклал, на плечище поднял,

На льдище снес, по льдищу растрес;

Да и все эти девчонки располозилися, Разъелозилися;

А как старая девчища Васильевища

Залезла в дуплище в осиновище.

Калачом-то манили, да не выманили;

Топором-то рубили, да не вырубили.

Как и стара старика, его чорт догадал —

Девке кукиш показал.

Девка выскочила, глаза вытаращила;

Девка дура, девка дура пошла к старосте на думу:

«Уж ты дядя староста, рассуди пожалуйста!»

Староста умен, праву рученьку отвел,

Девку по уху оплел.

А и на Дону, Дону, в избе на дому

На крутых берегах – на печи на дровах,

Высока ли высота потолоч[н]ая,

Глубока глубота подпольная,

А и широко раздолье – перед печью шесток,

Чистое поле по подлавечью,

А и синее море – в лохани вода.

А у белова города, у жорнова,

А была стрельба веретенная,

А и пушки-мушкеты горшечныя,

Знамена поставлены помельныя,

Востры сабли – кокошники,

А и тяжкия палицы – шемшуры,

А и те шешумры были тюменских баб.

А и билася-дралася свекры со снохой,

Приступаючи ко городу ко жорному,

О том пироге, о яшном мушнике,

А и билися-дралися день до вечера,

Убили оне курицу пропашшую.

А и на ту-та на драку, великой бой,

Выбежал сильной могуч богатырь,

Молодой Агафонушка Никитин сын.

А и шуба-та на нем была свиных хвостов,

Белестью опушена, комухой подложена,

Чирьи да вереды – то пуговки,

Сливныя коросты – то петельки.

А втапоры старик на полатех лежал,

Силу-ту смечал, во штаны насрал;

А старая баба, умом молода,

Села срать, сама песни поет.

А слепыя бегут, спинаючи гледят,

Безголовыя бегут, оне песни поют,

Бездырыя бегут, попердовают,

Безносыя бегут, понюхивают,

Безрукой втапоры клеть покрал,

А нагому безрукай за пазуху наклал,

Безъязыкова – тово на пытку ведут,

А повешены слушают,

А и резаной – тот в лес убежал.

На ту же на драку, великой бой,

Выбегали тут три могучие богатыри:

А у первова могучева богатыря

Блинами голова испроломана,

А другова могучева богатыря

Соломой ноги изломаны,

У третьева могучева богатыря

Кишкою брюхо пропороно.

В то же время и в тот же час

На море, братцы, овин горит

С репою, со печенкою.

А и середи синя моря Хвалынскова

Выростал ли тут крековист дуб,

А на том на сыром дубу крековистом

А и сивая свинья на дубу гнездо свила,

На дубу гнездо свила,

И детей она свела, сивеньких поросяточок,

Поросяточок полосатиньких.

По дубу оне все разбегалися,

А в воду оне гледят – притонути хотят,

В поле гледят – убежати хотят.

А и по чистому полю карабли бегут,

А и серой волк на корме стоит,

А красна лисица потакивает:

«Хоть вправо держи, хоть влево, затем куда хошь!»

Оне на небо гледят, улетети хотят.

Высоко ли там кобыла в шебуре летит.

А и чорт ли видал, что медведь летал,

Бурою корову в когтях носил.

В ступе-де курица объягнилася,

Под шес[т]ком-та карова еиц снесла,

В осеку овца отелилася.

А и то старина, то и деянье.

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

На печи было вволю полежано;

Дослужился я, добрый молодец, до край печи

И увидел корыто предолгое.

Он спросил ли у товарищев:

«Не та ли то Волга широка да долга,

Широка да долга, крутобережна?»

Что увидел он во ставчике ложечки:

«Не те ли то весла, чем на Волге гребут?»

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

С шелепом за свиньями было похожено;

Много цветного платья поношено:

По подоконью онуч было попрошено;

И сахарного куса поедено:

У ребят корок отымано;

На добрых на конях поезжено:

На чужие дровни приседаючи,

Ко чужим дворам приставаючи.

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

На поварнях было посижено,

Кусков и оглодков попрошено,

Потихоньку без спросу потаскано,

Голиками глаза были выбиты,

Ожогом плечи поранены.

Как вчерась-то я, братцы, не ужинал,

Да сегодня встал – не позавтракал,

Как схватились мы обедать – да и хлеба нет,

Хлеба нет да брюшко голодно.

Как у моей государыни у маменьки,

Она каждый день пекет мяконьки,

Она день не пекет и второй не пекет,

Да два денечка пропустит и опять не пекет.

Завела она коврижки -

На горшка накрышки,

В стену бросить – хлеб ломится,

Хлеб не ломится – стена колется.

Как женил-поженил меня батюшка,

Не у голого женил, не у богатого,

Приданого-то много, дак человек худой.

Все люди сидят, как будто свечечки горят,

А мой муж сел на покрасу всем:

Уж он бороду погладил да ус залощил,

Ус залощил да глаза вытаращил;

Муж на меня, как черт на попа,

А я на него помилее того,

Помилее того – как свинья на говно.