И засыпали песками рудо-желтыми.

Тут скочил Михайла со крепкого сна,

И стоит его добрый конь прикручинившись:

Уши у него были повешены,

И глаза его были в земь потуплены.

Воспроговорит Михайла Данильевич:

«Ох ты, волчья сыть, травяной мешок!

Ты чего стоишь прикручинившись,

Пшеница у тебя не зобана

И калачики у тебя не едены?»

Говорит ему его добрый конь.

«Молодой Михайла Данильевич!

Недосуг мне было ни есть, ни пить,

Я ходил-скакал на Бугру-гору

И смотрел на войско нечестивое,

Что поганые татарове делали:

Копали они три рва, три погреба глубокиих,

Ставили рогатины звериные,

И затягивали полотнами холщовыми,

И засыпали песками рудо-желтыми,

А ловить станут удалых добрых молодцев

И сильныих могучих богатырей».

Тут у Михайлы сердце разгорелося,

Он оседлывал добра коня и обуздывал,

И вскочил Михайла на добра коня,

И подъехал под войско нечестивое,

И начал он рубить с одного края,

Сам он бьет коня шелковой плетью,

Шелковой плетью по тучным бедрам.

Воспровещится ему его добрый конь:

«Ай ты, молодой Михайла Данильевич!

Ты не бей меня, добра коня, по тучным бедрам,

А и дай волю мне углядывать,

Куда надобно ускакивать».

А той порой Михайла не послушался,

А добрый конь его заупрямился,

Захватил узду его тесмяную,

И понес Михайлу неволею,

И занес его в середку, силу-матицу;

Первый подкоп он перескочил,

И другой подкоп он перескочил,

А на третий подкоп конь обрушился;

По Божьей по милости

И по Михайлиной по участи,

И падал конь меж рогатины.

А тут поганыих татаровей,

Будто черного ворона, слеталося,

И сметали багры они польские,

И поднимали добра молодца из погреба глубокого.

А той поры его добрый конь

Скочил из погреба глубокого,

И пронесся он на Бугру-гору,

И глядел-смотрел он с Бугры-горы,

Что татарове с хозяином его делали.

А поганые татарове делали:

Связали Михайле ручки белые во путыни шелковые,

И сковали ему ножки резвые во железа булатные,

И проводили ко королю неверному.

А неверный царище поганое говорит таково слово:

«Ай же ты, молодой Михайла Данильевич!

Послужи-ко мне верой-правдою,

Как служил ты князю Владимиру:

Награжу тебя золотой казной несчетною». -

«Ай же, царище поганое!

Как была бы у меня сабля вострая,

Так служил бы я на твоей шее татарской

Со своей саблей вострою».

Вскричал тут царище поганое

Своим слугам верныим и палачам немилосливым:

«Сведите вы ко плахе ко липовой,

Отрубите вы голову молодецкую».

Тут взяли Михайлу слуги верные

И повели ко плахе ко липовой.

Тут-то Михайла расплакался

И вздохнул ко Господу Всевышнему:

«Выдал меня, Господи, поганым на поруганье:

Ведь то-то не стоял за веру христианскую,

За церкви Божьи и за вдов и сирот!»

С небес тут Михайле глас гласит:

«Порастяни, Михайла, ручки белые

И порасправь, Михайла, ножки резвые!»

Как расправил Михайла ручки белые,

Поразлопали путыни шелковые,

Порастянул Михайла ножки резвые,

Поразлопали железа булатные.

И хватил Михайла татарина за резвы ноги

И начал татарином помахивать;

Куда махнет Михайла, туда улками,

А назад перемахнет, переулками,

Сам он говорит таково слово:

«Гнется татарин – не сломится,

На жилы, собака, подавается».

И увидал его добрый конь с Бугры-горы,

Прибежал к хозяину любимому;

Вскочил хозяин на добра коня,

Молодой Михайла Данильевич,

И стал сечь силу с одного края;

Сек-рубил силу три дня и три ночи,

Три ночи с половиною,

Переписал всю силу несметную

И повез пометочку на золот стол Владимиру.

Он ехал далече во чисто поле,

Глядел-смотрел во все стороны,

Увидел далече во чистом поле:

Не черный ворон вперед летит,

Не белый кречет вон выпурхивает,

Идет-ступает старый Данила Игнатьевич:

Платье у него черна бархату,

Шляпа у него земли греческой,

И клюка у него сорока пудов,

Той клюкой идет-подпирается;

И под тую грудь лошадиную плечом подпал, -

И на ходу коня он плечом удержал,

Сам говорит таково слово:

«Что же ты, мой любезный сын,

Долго ко мне не являешься?

Я состарился, тебе дожидаючись,

Я пошел уже искать тебя,

Я думал, что доканали татарове неверные,

Я хотел обкровавить свои платьица,

Старческие платьица, пустынные,

И хотел пройти всю землю из края в край,

Хотел вырубить поганых до единого,

Не оставить больше поганых на семена».

Тут приехал Михайла Данильевич

Ко ласкову князю ко Владимиру

И привез пометочку на золотой стол.

Тут Владимир-князь стольнокиевский

Пожаловал его золотой казной,

Золотой казной пожаловал несчетною.

У ласкова у князя у Владимира

Было пированьице, почестен пир,

На многих князей, на бояр,

На русских могучих богатырей

И на всю поляницу удалую.

Красное солнышко на вечере,

Почестный пир идет на веселе;

Все на пиру пьяны-веселы,

Все на пиру порасхвастались:

Глупый хвастает молодой женой,

Безумный хвастает золотой казной,

А умный хвастает старой матерью,

Сильный хвастает своей силою,

Силою, ухваткой богатырскою.

За тым за столом за дубовыим

Сидит богатырь Сухмантий Одихмантьевич,

Ничем-то он, молодец, не хвастает.

Солнышко Владимир стольнокиевский

По гридне столовой похаживает,

Желтыми кудерьками потряхивает,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Что же ты ничем не хвастаешь,

Не ешь, не пьешь и не кушаешь,

Белыя лебеди не рушаешь?

Али чара ти шла не рядобная,

Или место было не по отчине,

Али пьяница надсмеялся ти?»

Воспроговорит Сухман Одихматьевич.

«Солнышко Владимир стольно-киевский!

Чара-то мне-ка шла рядобная,

А и место было по отчине,

Да и пьяница не надсмеялся мне.

Похвастать – не похвастать добру молодцу:

Привезу тебе лебедь белую,

Белу лебедь живьем в руках,

Не ранену лебедку, не кровавлену».

Тогда Сухмантий Одихмантьевич

Скоро вставает на резвы ноги,

Приходит из гридни из столовыя

Во тую конюшенку стоялую,

Седлает он своего добра коня,

Взимает палицу воинскую,

Взимает для пути, для дороженьки

Одно свое ножище-кинжалище.

Садился Сухмантий на добра коня,

Уезжал Сухмантий ко синю морю,

Ко тоя ко тихия ко заводи.

Как приехал ко первыя тихия заводи, -

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко другия ко тихия ко заводи, -

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко третия ко тихия ко заводи, -

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Тут-то Сухмантий пораздумался:

«Как поехать мне ко славному городу ко Киеву,

Ко ласкову ко князю ко Владимиру,

Поехать мне – живу не бывать;

А поеду я ко матушке Непры-реке!»

Приезжает ко матушке Непры-реке,

Матушка Непра-река текет не по-старому,

Не по-старому текет, не по-прежнему,

А вода с песком помутилася.

Стал Сухмантьюшка выспрашивати:

«Что же ты, матушка Непра-река,

Что же ты текешь не по-старому,

Не по-старому текешь, не по-прежнему,

А вода с песком помутилася?»

Испроговорит матушка Непра-река:

«Как же мне течи было по-старому,

По-старому течи, по-прежнему,

Как за мной, за матушкой Непрой-рекой,

Стоит сила татарская неверная,