– Что Сильви знает об этом? – набросилась на нее София. – Надеюсь, вы не говорили с ней обо мне?

Щеки Катрин слегка порозовели.

– Нет, мы просто так говорили, в общем… – но голос ее звучал неуверенно.

– Понятно. Ну, раз уж все твои друзья уже знают, то, думаю, поздновато мне скрывать свое положение, даже если предположить, что я и выпью целую бутылку джина, и даже если это подействует, в чем я сомневаюсь.

– Ты хочешь сказать… ты даже не будешь пытаться? – Похоже, Катрин была готова разрыдаться.

– Нет, – ответила София. – Не буду.

– Но…

– Слушай, Катрин, если бы я была уверена, что отец – тот ужасный человек, который меня изнасиловал, то я бы, наверное, попыталась. Но я не уверена. Это может быть ребенок Дитера. Разве ты не понимаешь – я не могу упустить этот шанс.

Катрин вспыхнула:

– Ребенок Дитера!

– Да, может быть.

– Что ж, ты – темная лошадка, София.

– Катрин, пожалуйста, постарайся понять!

– О, я все прекрасно понимаю, – горько сказала Катрин. – Я понимаю, что моя сестра гуляла с немцами, и теперь об этом узнают все. Я не удивляюсь, что тот офицер пришел сюда и изнасиловал тебя, София. Он, наверное, слышал, как ты доступна. А теперь и весь Джерси услышит об этом.

– Катрин, пожалуйста! Ты даже не представляешь себе, как расстраиваешь меня такими разговорами.

– Я расстраиваю тебя?! Вот это да! Так слушай же, София, я готова умереть от стыда. Ты знала, что люди говорят о тех, кто гуляет с немцами, но продолжала делать это, не так ли? И даже не пыталась прекратить встречаться с ним. Ты позволила ему… о, это отвратительно!

– Это не отвратительно, Катрин. Я люблю его.

– Ты называешь это любовью? А я считаю, это значит – быть немецкой кошелкой. Самой настоящей немецкой кошелкой. Но я надеюсь, ты удовлетворена, София. Надеюсь, ты довольна!

София отвернулась, сердце ее болело. Она знала, что это только начало. Будет еще много всего в таком же духе. Но какой толк думать об этом, какой смысл в том, чтобы это внедрилось в ее сознание? Это лишь пустая трата времени и энергии. Она не могла позволить упиваться жалостью к себе. Она знала теперь, что у нее будет ребенок, – вот о чем ей надо много думать и соответственно строить планы на будущее.

По правде говоря, оставался только один ответ. Она с самого начала знала и старалась не думать об этом не из-за ужасной перспективы, а потому, что она окончательно смирилась с тем, что никогда больше не увидит Дитера.

И кроме этого, она не знала, хватит ли у нее мужества решиться на это. Хорошо, что тогда Бернар сказал ей, что он придет, когда бы она ни захотела его видеть. София была уверена, что эти обстоятельства не подразумевают ее беременность от кого-то другого. Она знала, как это ранит его. Он мог бы даже сказать, и совершенно справедливо, в соответствующих выражениях, что это не его проблемы. Но отчаянные ситуации вынуждают прибегать к отчаянным же мерам, а София никогда в жизни не была в большем отчаянии.

Однажды вечером в начале декабря, закончив работу в электрической компании и выйдя на улицу, Бернар разглядел в сгущающихся сумерках жмущуюся к стене фигуру. Он не обратил на это особого внимания. Хотя было всего четыре часа, на улице почти стемнело, и он наклонил голову, спасаясь от резкого ветра. Когда он подошел ближе, некто вышел из тени, и Бернар резко остановился, в удивлении разглядывая встречного.

– София! Что ты здесь делаешь?

– Ну… Вообще-то, жду тебя…

– О! – Ничто не могло пригасить всплеск любви и желания, которые она всегда в нем возбуждала, но теперь он знал, что с этим надо обращаться осторожно. София не любила его, и неважно, что там чувствовал он. Она была к нему равнодушна, и он, осознав это, вел себя уже не как страдающий от любви школьник.

Он почти не видел Софию в последние месяцы. Он вспомнил, что тогда, осенью, она начала странно вести себя, придумывала фальшивые извинения, чтобы отговорить его от визитов к ней, и в конце концов он нехотя пришел к выводу, что она больше не хочет видеть его и старается от него избавиться, напрямую не говоря об этом. Это обидело его, но он принял решение: он пытался завоевать ее, но промахнулся. Лучше изящно выйти из игры. Так что он перестал заходить к ней, а когда она также не сделала ни одной попытки войти с ним в контакт, он пришел к выводу, что был прав в своих убеждениях и что она именно хотела – очень мягко – избавиться от него.

И вот теперь он смотрел на ее слишком тоненькую, дрожавшую от холода фигурку, в пальто, которое, как он вспомнил, когда-то принадлежало Лоле, и почувствовал, как сердце его сжалось. Но какой смысл волноваться, как это было почти год назад? Его самолюбию с тех пор наносили слишком много ударов.

– Почему ты ждешь меня?

Она помялась. Сейчас в ней не было никаких признаков прежней, уверенной в себе Софии.

– Мы можем поговорить?

– Здесь?

– Да нет, не здесь. Ты мог бы зайти?

– Когда?

Она опять поколебалась.

– Когда хочешь.

– Завтра подойдет?

Она кивнула. Ей хотелось сказать, что ни одно время не подойдет для того, что она собирается сделать, но она уже приняла решение и по правде предпочла бы примириться с этим, и чем скорее, тем лучше. Но она понимала, что не имеет права требовать, чтобы он бросился к ней прямо сейчас. Если она нуждается в его помощи, то пусть будет так, как удобно ему, а не ей.

– Тогда завтра, – сказал Бернар. – Около семи?

Она снова кивнула, а он влез на свой велосипед и покатил прочь, оставив ее в дурацком положении и весьма действенно указав ей на ее место.

На следующий вечер ко времени прихода Бернара София ужасно волновалась. Он был так холоден с ней; похоже, он не рад ее видеть. Она все думала, а не изменились ли его чувства к ней. Ведь, в конце концов, прошло довольно много времени с тех пор, как он просил ее выйти за него замуж, и она не могла надеяться, что он будет ждать ее вечно. Наверное, он встретил кого-нибудь еще, а может быть – и при этой мысли желудок ее словно перевернулся, – может быть, он прослышал, что она встречалась с Дитером. Она была осторожна настолько, насколько это было возможно, но не так-то легко было скрыть такие вещи. От мысли, что Бернар мог принять ее за коллаборационистку, ей делалось дурно, но тогда это было нелогично, ибо раз уж он собирается помочь, то ей в любом случае придется рассказать ему правду.

Я не могу это сделать! – в панике подумала София. Но она также знала, что у нее нет другого выбора, а если она вообще ничего не предпримет, то от этого ей будет еще хуже. О Боже, помоги мне, пожалуйста! – взмолилась София, когда услышала, как Бернар стучит в дверь. Пожалуйста, помоги мне!

К ее удивлению, Бернар выглядел очень мило. Поскольку было практически невозможно раздобыть новую одежду с начала оккупации, большинство жителей острова ходили в обносках, и сама София хотела бы, чтобы у нее было хоть что-нибудь приличнее, чем полудетский свитерок из шерсти и юбка, которая была ее лучшим нарядом в 1940 году, а сейчас стала тесноватой в талии. Но спортивная куртка Бернара, хотя и с заплатами на рукавах, выдержала испытание временем, равно как и его кавалерийские твидовые брюки и оксфордские башмаки. Наверное, потому что он на работе может носить комбинезон и рабочие башмаки, подумала София.

Они сели у камина – он давал так мало тепла, что казалось, надо было чуть ли не сесть на него верхом, чтобы хоть немного согреться, – и немного поговорили. Вот если бы она могла достучаться до его сердца, как раньше, подумала София, но между ними все еще сохранялся барьер скрытности, и она не знала, как преодолеть его.

– Ну, – наконец произнес Бернар, – о чем ты хотела поговорить?

София нервно сглотнула.

– Помнишь, ты как-то говорил, что, если мне понадобится твоя помощь, я могу прийти к тебе?

– Да.

– Ты просил меня стать твоей женой. На щеках его чуть дрогнули желваки.