- Ступай, Захаровна, ступай в свое место,- успокоивал жену Патап Максимыч.- Криком тут не помочь.

- Обухом по башке вот ему псу и помочь,- плюнула Аксинья Захаровна.Голову снимаешь с меня, окаянный!.. Жизни моей от тебя не стало!.. Во гроб меня гонишь!..- задорно кричала она, наступая на брата.

Так и рвется, так и наскакивает на него Аксинья Захаровна. Полымем пышет лицо, разгорается сердце, и порывает старушку костлявыми перстами вцепиться в распухшее, багровое лицо родимого братца... А когда-то так любовно она водилась с Микешенькой, когда-то любила его больше всего на свете, когда-то певала ему колыбельные песенки, суля в золоте ходить, людям серебро дарить...

Не отвечая на сестрины слова, Никифор пожимал плечами и разводил руками. Насилу развели его с сестрицей, насилу спровадили в холодный подклет.

Так и не удалось Патапу Максимычу договорить с Алексеем.

"Не судьба, не в добрый час начал,- подумал Патап Максимыч.- Ну, воротится - тогда порадую".

Ранним утром на Радуницу поехал Алексей к отцу Михаилу, а к вечеру того же дня из Комарова гонец пригнал. Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему то письмо. Богатая вдова пишет так почтительно, с "покорнейшими" и "нижайшими" просьбами - любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну крикнул.

- К утрему дочерей сготовь: к Манефе поедут,- сказал он.

Ушам не поверила Аксинья Захаровна - рот так нараспашку у ней и остался... О чем думать перестала, заикнуться о чем не смела, сам заговорил про то.

- Не с матушкой ли что случилось, Максимыч? - тревожно спросила она.

- Ничего,- отвечал Патап Максимыч.- Ей лучше, в часовню стала бродить.

- Письмо, что ли? - спросила Аксинья Захаровна.

- Марья Гавриловна пишет, просит девок в обитель пустить,- сказал Патап Максимыч.

- Что же, пускаешь?

- Велено сряжаться - так чего еще спрашивать?..- отрезал Патап Максимыч.Марье Гавриловне разве можно отказать? Намедни деньгами ссудила... без просьбы ссудила, и вперед еще сто раз пригодится.

- С кем пустишь? Самой, что ли, мне собираться? - спросила Аксинья Захаровна.

- Куда тебе по этакой грязи таскаться,- молвил Патап Максимыч.Обительский работник говорил, возле Кошелева, на вражке, целый день промаялся.

- С кем же девицам-то ехать? - пригорюнясь, спросила Аксинья Захаровна.Не одним же с работником ехать?

- Самому придется,- молвил Патап Максимыч.- Недосужно, а делать нечего... Скоро ворочусь: к вечеру приедем со светом, домой.

* * *

Ровно живой воды хлебнула Настя, когда велели ей сряжаться в Комаров. Откуда смех и песни взялись. Весело бегает, радостно суетится - узнать девки нельзя. Параша - та ничего. Хоть и рада в скит ехать, но таким же увальнем сряжается, каким завсегда обыкла ходить.

То суетится Настя, то сядет на место, задумается, и насилу могут ее докликаться. То весело защебечет, ровно выпущенная из неволи птичка, то вдруг ни с того ни с сего взор ее затуманится, и на глаза слеза навернется.

Отворила она только что выставленное окно в светлице и жадно впивала свежий весенний воздух. В тот год зима сошла дружно. Хоть пасха была не из поздних, но к Фоминой снегу нисколько не осталось. Разве где в глубоком овражке белелся да узенькими полосками по лесной окраине лежал. По пригоркам, на солнечномприпеке, показалась молодая зелень. Погода хорошая, со всхода до заката солнце светит и греет, в небе ни облачка... Речки и ручьи шумно бурлят, луга затоплены, легкий ветерок рябит широкие воды, и дрожащими золотыми переливами ярко горят они на вешнем солнце.

Как в забытьи каком стоит Настя у растворенного окна. Мысли путаются, голова кружится. "Господи! - думает,- скорей бы вырваться отсюда... Здесь как в могиле!"

А какая тут могила! По деревне стоном стоят голоса... После праздника весенние хлопоты подоспели: кто борону вяжет, кто соху чинит, кто в кузнице сошник либо полицу перековывает - пахота не за горами... Не налюбуются пахари на изумрудною зелень, пробившуюся на озимых полях. "Поднимайся, рожь зеленая, охрани тебя, матушку, небесный царь!.. Уроди, господи, крещеным людям вдоволь хлебушка!.." - молят мужики.

Бабы да девки тоже хлопочут: гряды в огородах копают, семена на солнце размачивают, вокруг коровенок возятся и ждут не дождутся Егорьева дня, когда на утренней заре святой вербушкой погонят в поле скотинушку, отощалую, истощенную от долгого зимнего холода-голода... Молодежь работает неустанно, а веселья не забывает. Звонкие песни разливаются по деревне. Парни, девки весну окликают:

Весна, весна красная,

Приходи к нам с радостью!

Ребятишки босиком, в одних рубашонках, по-летнему, кишат на улице, бегают по всполью - обедать даже не скоро домой загонишь их... Стоном стоят тоненькие детские голоса... Жмурясь и щурясь, силятся они своими глазенками прямо смотреть на солнышко и, резво прыгая, поют ему весеннюю песню:

Солнышко, ведрышко,

Выглянь в окошечко,

Твои детки плачут...

Солнышко, покажись,

Красное, нарядись,

К тебе гости на двор,

На пиры пировать,

Во столы столовать.

Радуница пришла!.. Красная горка!.. Веселье-то какое!..

А Настя ничего не слышит. Стоит у окна грустная, печальная... А как, бывало, прыгала она, как резвилась, встречая весну на Каменном Вражке, за обительской околицей, вместе с Фленушкой, с Марьюшкой и другими девицами Манефиной обители... Сколько громких песен, сколько светлого веселья!.. Вспомнилась обитель, вспомнились подружки-игруньи, вспомнилось и то, что через день будет она опять с ними... Побежала вон из светлицы и чуть с ног не сшибла в сенях Аксинью Захаровну... Она с Парашей и Евпраксеюшкой укладывала там пожитки дочерей. Досадно стало Аксинье Захаровне.

- Посмотрю я на тебя, Настасья, ровно тебе не мил сталотцовский дом. Чуть не с самого первого дня, как воротилась ты из обители, ходишь, как в воду опущенная, и все ты делаешь рывком да с сердцем... А только молвил отец: "В Комаров ехать" - ног под собой не чуешь... Спасибо, доченька, спасибо!.. Не чаяла от тебя!..

Вспыхнула Настя... Хотела что-то молвить, но сдержала порыв.

- Благодарности ноне от деток не жди,- ворчала Аксинья Захаровна, укладывая чемодан.- Правда молвится, что родительское сердце в детях, а детское в камешке... Хоша бы стен-то постыдилась, срамница!.. Мать по дочери плачет, а дочь по доскам скачет!.. Бесстыжая!.. Гляди, Прасковья,- мыло-то в левый угол кладу, не запамятуй, тут яичное с духами - умываться, тут белое - в баню ходить, а в красненьком ларчике московское - свези от меня Марье Гавриловне... Да полно беситься-то тебе!.. Что за коза такая взялась?.. Чем бы потужить, что с матерью расстаешься, она нако-сь поди... Батистовы рукава с кружевом не каждый день вздевайте... Дорогие ведь, других когда-то еще от отца дождетесь... Подай сюда, Параша, платки-то... Суй в угол... Да тише, дурища,эк ее ломит!.. Прет, ровно лошадь, прости господи,- изомнешь ведь... Да что я стенам, что ли, говорю, Настасья?.. Что сложа руки-то стоишь, что не пособляешь?.. Погоди, погоди, вот мать-то бог приберет, как-то без меня будете жить?.. Помянешь, не раз помянешь!.. Не знаете вы, каково горько без матери сиротам-то жить!.. Ох, не приведи господи!.. И деньги будут и достатки - все купишь, а родной матери не купишь... А ты ровней складывай, Прасковья,- не мни!..