- А голосок-от каков!.. Как есть соловей. - Вот бы на клирос в нашу "певчую стаю" такого певца залучить,- закинув бойко голову, молвила молодая, пригожая смуглянка с пылавшими страстным огнем очами. Звали ее Устиньей, прозывали Московкой, потому что не один год сряду в Москве у купцов в читалках жила.

- Молчи, срамница!.. Услышать может...- строго заметила ей Назарета.

- Мы бы ему бородку-то выщипали, в сарафан бы его обрядили,- продолжала со смехом Устинья Московка.

- Замолчишь ли, срамница?.. Аль совести не стало в глазах? - ворчала Назарета.

Василий Борисыч меж тем подошел к старице и, низко поклонившись ей, спросил:

- Матушка Назарета не вы ли будете?

- Так точно,- отвечала она.- Что угодно вашей милости?

- Письмецо к вам с Рогожского привез,- сказал он, вынимая из кармана письмо. - Посылочки тоже есть, ужо предоставлю.

- От кого это, батюшка? - недоверчиво спросила Назарета, быстрым взором окидывая девиц, столпившихся вкруг незнакомца...

- От Домны Васильевны,- отвечал Василий Борисыч.- В Антоновской палате в читалках живет....

- От Домнушки! - радостно воскликнула мать Назарета...- Что она, голубушка?.. Как живет-может?..

- Спасается,- ответил Василий Борисыч.- Негасимую у болящих читает - любят ее старушки...

- Ну, слава богу!.. На утешительном слове благодарю покорно, батюшка,сказала мать Назарета.- Как имечко-то ваше святое?.

- Василий.

- По батюшке?

- Борисов.

- Утешили вы меня, Василий Борисыч. Ведь Домнушка-то по плоти племянница мне доводится - братца покойника дочка... Ведь я тоже московская родом-то.

- Очень приятно,- ответил Василий Борисыч, а черные глазки его так и разбежались по молодым, цветущим здоровьем белицам, со всех сторон окружившим его и мать Назарету.

- К матушке Манефе прибыли? - спросила Назарета.

- Так точно,- отвечал Василий Борисыч,- тоже письма привез.

- От кого, батюшка, письма-те? продолжала свои расспросы старица.

- От разных,- отвечал он.- От матушки Пульхерии есть письмецо, от Гусевых, от Мартынова Петра Спиридоныча.

- Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, господи, доброго здравия и души спасения,- молвила мать Назарета.- День и ночь за него бога молим. Им только и живем и дышим - много милостей от него видим... А что, девицы, не пора ль нам и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не встала, я бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила... Пойдемте-ка, умницы, солнышко-то стало низенько...

- Рано еще матушка!.. Погоди маленько! - заголосили белицы.

- Что вы, что вы?.. Как возможно не угостить дорогого гостя? Пойдемте... Будет - погуляли, натешились.

- Да матушка!.. Да еще маленько!.. Да погоди хоть с полчасика.

- Вы для меня, матушка, не беспокойтесь,- вступился Василий Борисыч.Дайте девицам развеселиться... Они нам споют что-нибудь.

- Такому певцу да лесные песни слушать! - бойко подхватила Фленушка, прищуривая глазки и лукаво взглядывая на Василья Борисыча.- Соловью худых птиц слушать не приходится... От худых птиц худые и песни.

- А у матушки Маргариты в Оленеве про вас не то говорят,- отвечал Василий Борисыч.- Там очень похваляют здешнее пение, говорят, что лучше вашего клира по всем скитам нет...

- Так вы из Оленева пожаловали? - спросила мать Назарета.

- Из Оленева, матушка,- ответил Василий Борисыч.- Там и страстную пробыл и праздник праздновал.

- У кого гостили? В какой обители? - спросила Назарета.

- У Анфисиных больше, с матушкой-то Маргаритой мы давние знакомые - она ведь тоже наша московка... У Фелицатиных тоже гостил.

- Это вам Анна Сергеевна, что ли, наше-то пение славила? - спросила его Марьюшка.

- И Анна Сергеевна хвалила и Аграфена келарная, а из Фелицатиных Анна Васильевна. Все хвалили,- говорил Василий Борисыч.

- Всех-то что самых ни на есть лучших девиц в Оленеве спознали,- лукаво усмехнувшись и быстро вскинув глазами, молвила Фленушка.

- Петь обучал,- улыбнувшись, заметил Василий Борисыч.

- И нас бы поучили!..- защебетали и Фленушка, и Марьюшка, и Устинья Московка, и другие крылошанки.

- Отчего ж не поучить?.. С великою радостью! - сказал Василий Борисыч.Только ведь надо прежде голоса попробовать: какие у вас голоса - без того нельзя.

- Пробуйте нас, пробуйте,- приставали белицы.

- Оченно бы рад попробовать,- сказал Василий Борисыч.- Матушка Назарета, благословите псальму спеть.

- Пойте во славу божию,- молвила Назарета, отрываясь на минутку от письма.

- Воскресную надо, девицы... Пасхальную,- сказал Василий Борисыч.- "Велию радость" знаете?

- Знаем, знаем,- защебетали белицы, окружая московского певца. Высоко, чистым голосом завел он:

Велия радость днесь в мире явися...

Стройно и бойко подхватил девичий хор:

Христос бо воскресе, а смерть умертвися,

Сущие во гробех живот восприяша!

Воспоем же, други, песнь радостну ныне

Христос бо воскресе от смертные сени,

Живот дарова в сем мире человеку!

Ныне все ликуем,

Духом торжествуем,

Простил бо господь грехи наши. Аминь.

Голоса Василья Борисыча и головщицы Марьюшки покрывали остальные. Далеко по перелескам разносились звуки воскресной псальмы...

- А мирские песенки попеваете, Василий Борисыч?- бочком подвернувшись к московскому гостю, спросила Фленушка.

- Флена Васильевна! - строго крикнула на нее, складывая письмо, Назарета.Матушке доложу.

- Не пужай, мать Назарета!.. Я ведь не больно из робких,- резко ответила Фленушка и, не смигаючи, с рьяным задором глядела в разгоревшиеся глаза Василья Борисыча.

- Вольница этакая!.. Бесстыдница!..- ворчала Назарета...

- Что ж, Василий Борисыч?.. Поете мирские? - приставала Фленушка, не обращая внимания на ворчавшую и хлопавшую о полы руками мать Назарету.

- Зачем мирские? - переминаясь на одном месте, сказал Василий Борисыч,божественных много, можно и безмирских обойтись...

- А мы думали - вы новеньких песенок нам привезли,- недовольным голосом молвила Фленушка.- У нас есть, да все старые. Оченно уж прискучали. Нет ли у вас какого хорошенького "романцика".

- Беспутная!.. Тебе ль говорят?.. Замолчи, озорная!.. Забыла, что в обители живешь?..- кричала Назарета.

- Мы не черницы!- громко смеясь, отвечала старице Фленушка.- Ты,что ль, на нас манатью-то (Манатья (мантия), иначе иночество - черная пелеринка, иногда отороченная красным снурком, которую носят старообрядские иноки и инокини. Скинуть ее хоть на минуту считается грехом, а кто наденет ее хоть шутя, тот уже постригся.) надевала... Мы белицы, мирское нам во грех не поставится...