Юнус хохочет. Он одет в льняную светлую рубашку и такие же шорты, лицо дагестанца лучится морщинами. Мы проходим на балкон. Трехградусный «наклон», конечно, нельзя почувствовать, но я с осторожностью подхожу к перилам из двухсантиметрового стекла. Открывается одновременно прекрасный и жутковатый вид. Обрыв отвесно уходит вниз на пару сотен метров, речка, которую называют Черной из-за того, что она почти всегда погружена в тень, стремительно несет свои воды вдаль и скрывается за поворотом ущелья.

– Да, какой черный поток. Ты знаешь, а ведь мое имя переводится «поток» с древнееврейского. Можно представить, что если крикнуть «Юнус!», мне ответит не эхо, а мой тезка снизу. Слышал, что в ущелье есть бездонная трещина? Во-он там!

Юнус вытягивает руку по направлению к красноватой скале, к которой каким-то чудом прилепилось деревце:

– Я сам проверял – кидаешь камешек, в звука падения не слышно! Слушай, у меня есть час, а потом меня ждут дела в гараже. Кофе?

Мы возвращаемся в гостиную, садимся в плетеные кресла, я включаю диктофон.

– Юнус, ваша профессия дала вам возможность побывать в самых затерянных точках планеты, что очень многим нашим «закрытым» горожанам недоступно.

– Да, у фотографа есть некое преимущество перед многими другими профессиями, преимущество, которое ему дает именно этот род занятий. Он имеет гораздо больше времени на разглядывание красоты мира. И он может разглядывать ее с разных точек, иногда очень даже удаленных.

– Довольно сибаритское преимущество, как вы думаете?

–Может быть… Псалмопевец Давид, ваш тезка, один из первых прославлял Бога, созерцая красоту мира. Его трудно назвать образцом для подражания, но в этом я надеюсь быть его последователем.

– То есть вы хотите сказать, что относитесь к своей профессии, как к своеобразному миссионерству?

– Можно так сказать, но наполовину. Вторая половина – это не прекращающаяся детская игра.

– Вы имеете в виду «Обратитесь и будьте как дети?».

– Что-то вроде этого. Разве это не детское занятие, рассматривать мир через маленькое окошечко и радоваться, когда увидел через него что-то симпатичное или неожиданное?

– Да, действительно. Кстати, я видел вас в часовне на озере. Расскажите, вы выросли в православной семье?

– Часовня у нас чудесная в полном смысле слова. Чудо – в том, что ее там задумали строить, в котловане этаком древнем. И результат потрясающий, конечно, получился.

Что касается моей семьи, я был воспитан, как и большинство наших соотечественников, «сомневающимся материалистом». Мама «сомневалась» больше отца, но о какой-либо религиозности моих родителей говорить не приходилось. А креститься меня привела в незапамятные времена подруга-однокурсница. Она просто сказала «Ты не будешь жалеть», я ей доверял, и покрестился. И действительно, можно сказать «Слава Богу». С тех пор уже больше сорока лет прошло…

– Я слежу за вашим творчеством и знаю, что вас всегда очень интересовали раскопки…

– Мало кого из людей, воспитанных на приключенческой литературе, не интересуют раскопки и поиски сокровищ. А работа полевого археолога вообще окружена светящимся ореолом романтики. В последние годы я к этой теме отношусь не с меньшим интересом, чем раньше, но, как бы это сказать, стал разборчивее. Как на ваш взгляд, вскрытие могил археологами и мародерами со стороны очень отличается?

– Ну да, с одной стороны научный интерес, и с другой – корыстный.

– Это не снаружи, а внутри самих копателей, так сказать, мотивация.

А со стороны – любое вскрытие могил, кроме криминалистического, это надругательство над костями. Чем больше я наблюдаю раскопки различных могильников, а ведь чуть ли не каждый приличный холм может таить в себе какие-нибудь развалины и десятки могил в придачу, тем больше сомневаюсь, что такие поиски исторической истины – хоть сколько-то богоугодное занятие.

– Но истину искать все же необходимо?

– Вот именно, «искать». Вообще во все времена люди испытывали серьезные проблемы при получении истинного знания. Это традиция, заведенная в человеческом обществе очень давно. Учеников Христа и апостолов, обращающих мир, преследовали и уничтожали, средневековых ученых, изучающих мир, преследовали и уничтожали, а в наше время этот мир истину топит в огромной мусорной куче. Девиз интеллигенции двадцатого века метко обозначил Генрих Манн: «Мы рождены искать правду, а не обладать ей».

– Что вы подразумеваете под мусорной кучей?

– Да эту нашу жалкую теорию эволюции, а также громадное количество исследований, раскопок, диссертаций, и сотни тонн литературы, из которой складывают стену между нами, нашими детьми и истиной, простой, доступной для понимания любым умом.

При этих словах Юнуса я чувствую, выражаясь незамысловатым языком вчерашних букмекеров, что поставил на правильный байк:

– Миллионы людей вряд ли согласятся с таким сильным образом.

– К сожалению, когда то или иное заблуждение разделяют огромные человеческие массы, это не добавляет этому заблуждению правдивости. Я слежу за этой темой всю жизнь, но теорема не становится аксиомой, теория эволюции бездоказательна. Хронология эволюционного развития живого мира – тоже. Но научным сообществом они давно приняты за фундамент, с этого же фундамента начинается обучение наших детей. Тогда как библейская история и хронология имеют множество бесспорных доказательств. И их все больше появляется каждый год.

– Расскажите о каком-нибудь из них, нашим читателям наверняка это будет интересно.

– Возможно, вы помните мою выставку «Небесная сера»? Между нами говоря, парочка моих скептически настроенных друзей сразу же «поправили» название на «Небесная сера и немного ушной». Туповато, конечно – смеется Юнус. Так вот, я был в том самом месте, к северу от Иерихона, где были сожжены небесным огнем Содом и Гоморра. Там повсюду камни прожжены комками серы, такие же серные шарики в толстом слое пепла, покрывающего землю. И это единственное такое место в мире, заметим.

– Я прекрасно помню, вы сделали потрясающие снимки с красными лучами солнца, пронизывающими камни, такое ощущение, что камни горят. И какие-то призрачные силуэты домов и людей. Как вы этого добились?

– Игра, все та же детская игра, дорогой мой. Играешь со светом, пленкой, придумываешь какие-то новые фокусы.

– Вернемся к раскопкам, что еще вас настораживает в последнее время?

– Мои друзья говорят, что я старею. Возможно.… Но какова «научная» ценность раскопок, котлованов и траншей в разных частях света, которые копают на деньги налогоплательщиков? Во-первых, все обесценивает этический момент, я уже говорил, это – осквернение могил. Во-вторых, копаясь в трухлявой древности, мы дарим миру древние вирусы, спокойно дремавшие до срока. Все это – еще полбеды. А интерпретация находок в современном мире возможна исключительно в границах общепринятой хронологии. Иногда позволяют от нее отступить, совсем немного, и тогда возникает запланированная сенсация.

– Кто позволяет?

– Научное сообщество коррумпировано не меньше, чем чиновники или военные. Сомневаюсь, правда, что вам дадут об этом писать. Хотя, как стариковское брюзжание, пожалуй, может пройти.

– Вы себя недооцениваете, Юнус, все знают в вашем авторитете в международных научных кругах.

– Да полно вам… Кстати, вы слышали о гравированных камнях из Перу? Камнях Ики?

– Нет.

– В Перу уже давно находят тысячи очень древних камней, гравированных рисунками несложной графики, но технология гравировки высочайшая. Я их видел, снимал, их подлинность не оставляет сомнений, их выкапывают из-под многих кубометров земли, но научной общественностью они признаны фальшивкой. Дело в том, что на этих камнях достоверно изображено сосуществование людей и динозавров, например. И еще – сложнейшие хирургические операции. И все это – примерно 7-8 тысяч лет назад, если верить радиоуглеродному анализу.

– Действительно, как-то не вписывается в образ каменного века.