Несмотря на то что наступило время осенних штормов, флотилия русской княгини вполне благополучно миновала воды Понта Эвксинкского — моря, которое уже скоро даже ромеи станут называть Русским. А там и устье Днепра показалось, подули знакомые ветра. Малфрида это первая ощутила. Проснулась однажды на корме, вылезла из мехового мешка, в котором спала, и стремительно потянулась навстречу сильным воздушным потокам.

— Стрибожьи внуки! — Она раскинула руки, словно желая обнять их.

Да, это были уже свои ветра, не те, что качали корабли в Золотом Роге, обвевали кручи Принцевых островов или берега вдоль пролива Босфор. Этих Малфрида узнала сразу, даже могла назвать по именам: Ветрило, Стрига, Морян… Вон сколько их носится над родными просторами!

Корабли, распустив паруса, опираясь на лопасти опускаемых в воду весел, продвигались против течения уже знакомого Днепра-Славутича, скользили между берегов, заросших высоким, уже порыжевшим по осенней поре камышом. Однажды, когда миновали срубные вышки крепости тиверцев, на берегу показались скачущие на выносливых коротконогих лошадках всадники в мохнатых шапках — печенеги. Степняки лишь издали наблюдали за проходившей по реке большой флотилией, но напасть не решились, ускакали в степь, скрылись в осеннем тумане. А потом, под утро, когда корабелы делали стоянку у песчаной отмели, Малфрида видела, как на берег сошел Коста. Ушел молча, не оглядываясь, исчез в камышах, а затем позже появился на одной из длинных плоских возвышенностей… И уже не поймешь — то ли он, то ли печенег, кривоногий и приземистый, шагал. Но Малфрида знала — он. Удалился волхв от христиан — и сразу силу обрел. Ей вдруг тоже захотелось скрыться, уйти, не слышать больше их молитв и песнопений, разговоров о сильном и чужом ей Боге. А там, подальше от новообращенных русичей, удариться оземь, перевернуться в воздухе да понестись, поскакать по просторам кобылицей степной или полететь птицей свободной.

Но не сделала этого. Пока решила терпеть да накапливать силу. Ибо уже убедила себя, что нужно вернуться вместе со всеми. Да и хотелось ей не в степи дикие, а домой. К мужу Малку Любечанину.

Малфрида и не ожидала, что так истоскуется по нему. Еще когда она на острове Принкипос у Никлота скрывалась и скучала там от безделья, поняла, что дом для нее все же там, где Малк живет. А еще и Никлот Малка при ней часто нахваливал, говорил, что в душе добрый и отзывчивый Малк, скорее всего, тоже был привержен новой вере, с ее милосердием и отказом от кровавых жертв. Малфрида отмалчивалась, надеясь, что Никлот говорит потому, что она ему о связи мужа с христианами поведала. И про себя решила, что еще поборется за Малка, вновь увлечет его дивным чародейством, даже попытается увести от людей туда, где одни духи обитают. Может, Малку такое будет и непривычно, особенно после того, как он сжился с людьми, стал лекарем известным, прославился.

Ну да Малфрида помнит времена, когда среди людей ему даже худо делалось: ведь тот, кто слышит чужие мысли, порой и устает от их обилия. Вот на это чародейка и будет делать упор, убеждая мужа уйти. Да и не верилось ей, что Малк так легко забудет все, что было между ними. Поэтому, когда вернется она к мужу, упрекать за христиан уже не станет, ласковой будет, послушной, обнимет его нежно, зачарует и заколдует… Или нет, колдовать не станет, а окружит его, как он того и заслуживает, горячей женской любовью, даже родить ему, кажись, согласна, не будет больше отказывать милому в этой его давнишней просьбе.

А христиан от него Малфрида изгонит, не допустит, оградит от всех их россказней о добре и вечной жизни души. Она так и сказала об этом Никлоту, когда тот со своими помощниками перевозил ее в отдаленный монастырь на морском побережье. Никлот не мог больше укрывать у себя ведьму, да и его самого звали в Константинополь, просили помочь избавить от порчи, какую навели на базилевса. Никлот-Евсевий не смел отказаться от этого, но все же прежде всего хотел позаботиться о своей ученице, вот и переправил ее на берега Босфора, где разыскать чародейку никто бы не сумел, где она смогла укрыться и дождаться своих. Так бывший волхв и сказал ей при расставании: жди, скоро они мимо проплывут, заберут тебя.

Никлот всегда знал наперед, что будет дальше, — независимо от того, был ли он волхвом или уже монахом Евсевием. Поэтому и предупредил заодно, что вряд ли в дальнейшем Малфриде придется служить княгине и пользоваться ее покровительством. И даже если Ольга примет ее, их пути потом разойдутся. Малфриде хотелось вызнать, отчего он так думает, ну да монаха уже иное волновало: говорил, что беда случилась с императором ромейским, что если Никлот еще в силах снять с него приворотную порчу, то иное злодейство, учиненное близкими императора, уже исправить не в силах, ибо смерть успела проникнуть в Константина и ему недолго осталось царствовать.

Ну да Малфриду это меньше всего волновало. А вот то, что Никлот помрачнел, когда она о примирении с мужем заговорила, — не понравилось. Ведь ранее он только и твердил, как ей повезло с Малком, убеждал ценить и любить такого супруга. Но при их прощании Никлот очи свои светлые смежил, отвернулся, а когда заговорил, то будто через силу: опять просил Малфриду спасти себя, излечить свою душу христианством. Ох, и надоел же он ей своими наставлениями! Потому и не сдержалась, зарычала приглушенно и утробно, будто зверь дикий. И была довольна, когда даже невозмутимый Никлот побледнел и отступил. Вот-вот, пусть и этот ведун прославленный признает ее силу. И поймет, что эта сила для Малфриды — то же, что для него его вера во спасение души! Никогда чародейка от своего дара не откажется, пусть в ней хоть трижды Кощеева кровь взыграет!

Так что, расставшись с бывшим наставником, Малфрида только вздохнула с облегчением. Никлот сделал ей добро, спас, она благодарна, однако уже не чувствовала прежнего почтения к нему. Чужим он ей сделался, как всякий, кто к христианству примыкал. Как та же Ольга стала казаться чужой. Даже не верилось теперь, что некогда княгиня была ей чуть ли не подругой задушевной, что вместе они ворожили, разговаривали, строили планы и Малфрида даже гордилась, что великая правительница к ней за советом обращается. Сейчас же они едва замечали друг друга. Ольга теперь все больше жила своей новой верой: что ни день молилась, службу отец Григорий для нее на корабле проводил. Да и все те, кто признал христианство, тоже старательно молились, им то любо и интересно, это их радует, вон какими веселыми возвращаются, и ни дожди, ни холодные туманы их не волнуют. Малфриде же среди них — хоть плачь.

А Ольга… Малфрида пусть и не общалась с ней, сторонилась, но все же заметила, что княгиня какой-то иной после крещения стала: чаще улыбается, с людьми беседует запросто, смотрит вокруг так, будто жизнь ей только теперь и открылась.

Ольга и впрямь была вся под впечатлением того нового, что дала ей христианская вера. И все чаще думала, как постарается повлиять на Святослава, чтобы и он ощутил ту благость в душе, какую и сама она испытала.

Но было еще нечто, что заставляло Ольгу задуматься. Только здесь, только когда они уже приближались к Руси, она вдруг отчетливо поняла, что прежнее никогда не вернется и сама она уже не будет такой, какой была, ибо не жить ей теперь вечно, не цвести молодой красотой…

Странно, однако Ольга не ощущала горечи из-за этого. Ибо давно поняла, что вечная жизнь и молодость тела не дают ощущения полноты жизни. Пусть внешняя оболочка подпитанного волшебной водой человека и сохраняется, а вот душа устает жить, влачит привычное существование без особого интереса и радости. Бывают, конечно, некие всполохи жизни, как то удовлетворение от свершений, упоение властью, оживление от встречи с сыном. Но потом опять остается только привычный долг и нескончаемые заботы.

И, лишь став обычным человеком безо всякого чародейства, Ольга вдруг особо остро ощутила, что значит спасти душу. Это как вновь начать жить. И душа ее, наперекор всему — годам, осознанию быстротечности времени — все одно заливалась счастьем. Княгиня вдруг поняла, как важен и ценен каждый прожитый миг, как особо неповторим, ярок и значителен. Вон качнуло при порыве ветра ладью, да так, что за мачту ухватиться пришлось, а Ольге и весело от этого, смешно, будто девчонке. Пролетела над рекой белокрылая чайка — Ольга провожает взглядом ее легкий полет, любуется. Даже когда ей принесли от устроенной на носу ладьи глиняной печурки только что поджаренную свежую рыбу, Ольга просто нахвалиться не могла — такой вкусной показалась! До чего же ароматна, как приятно похрустывает румяная корочка! А ведь кажется, чего необычного? Но то и необычно, что другого такого мига не будет, другой вкус будет у другой рыбы, как и другой будет плывущая по небу тяжелая туча, иной блик солнца прорвет ее тяжелые завитки и осветит уже другую группу огромных, бредущих по степному побережью быков-туров. И каждый прожитый миг будет особый, неповторимый, прекрасный по-своему. Как же она ранее ничего этого не замечала? Почему не ценила жизнь, казавшуюся долгой и бесконечной чередой забот, привычек, планов, среди которых терялось обычное человеческое счастье? Да и до счастья ли ей было, когда знала, что надо нести свое бремя, пока однажды все не надоест, не придет усталость. Теперь же, потеряв вечность, Ольге хотелось жить полной душой, наслаждаться каждым подаренным мигом.