Поиск
“Святой отец, постой: тебе утру я нос...”
Барон
Святой отец, постой: тебе утру я нос,
Хотя б меня за то сослали и в Милоc.
Папа
Не хочешь ли, барон, ты выпрыгнуть в оконце?
Пожалуй, подостлать велю тебе суконце!
Барон
Не прыгну ни за что! Не прыгну за мильон!
Папа
(в сторону)
Мне кажется, меня в досаду вводит он!
Барон
(в сторону)
Придет пора — и он, не знающий, что брак,
Румянцем от стыда покроется, как рак!
(Уходит.)
“В дни златые вашего царенья...”
В дни златые вашего царенья,
В дни, когда любящею рукой
Вы вели младые поколенья,
О созданья юности мирской,
Как иначе все тогда являлось.
. . . . . . . . .
И твои цветами, о Киприда,
Украшались алтари.
. . . . . . . . .
Гелиос в величии спокойном
Колесницей правил золотой.
. . . . . . . . .
Благородил вымыслом природу,
Прижимал к груди ее поэт,
И во всем . . . . . народу
Божества являлся след!
“Желтобрюхого Гаврила...”
Желтобрюхого Гаврила
Обливали молоком,
А Маланья говорила:
“Он мне вовсе незнаком!”
“О, будь же мене голосист...”
О, будь же мене голосист,
Но боле сам с собой согласен...
. . . . . . . . . .
Стяжал себе двойной венец:
Литературный и цензурный.
“Ища в мужчине идеала...”
Ища в мужчине идеала,
Но стыд храня,
Пиявка доктору сказала:
“Люби меня!..”
“То древний лес. Дуб мощный своенравно...”
То древний лес. Дуб мощный своенравно
Над суком сук кривит в кудрях ветвей;
Клен, сока полн, восходит к небу плавно
И, чист, играет ношею своей.
“Теперь в глуши полей, поклонник мирных граций...”
Теперь в глуши полей, поклонник мирных граций,
В деревне дедовской под тению акаций,
От шума удален, он любит в летний зной
Вкушать наедине прохладу и покой,
Степенных классиков все боле любит чтенье
И дружеских бесед умеренные пренья,
Прогулки к мельнице иль к полному гумну,
Блеяние стадов, лесную тишину,
Сокровища своей картинной галереи
И мудрой роскоши полезные затеи,
И . . . . . . . . . . .
И . . . . . . . . . . .
[А осенью глухой, усевшись у камина,
Велит себе принесть он дедовские вина,
И старый эскулап, друг дома и знаток,
Бутылки пыльной с ним оценивает ток.]
[Блажен . . . . . . . . .
Кто, просвещением себя не охладив,
Умел остепенить страстей своих порыв
И кто от оргии неистовой и шумной
Мог впору отойти, достойный и разумный.
Кто, верен и душе, и светлому уму,
Идет, не торопясь, к закату своему.]
Блажен, кто с оргии, неистовой и шумной,
Уходит впору прочь, достойный и разумный,
Кто, мужеством врагов упорных победив,
Умеет торжества удерживать порыв.
Блажен, кто каждый час готов к судьбы ударам,
Кто в суете пустой не тратит силы даром,
Кто, верный до конца спокойному уму,
Идет, не торопясь, к закату своему.
. . . . . . . . . . . .
Так в цирке правящий квадригою возница,
Соперников в пыли оставя за собой,
Умеривает бег звенящей колесницы
И вожжи коротит искусною рукой.
И кони мощные, прощаяся с ареной,
Обходят вкруг нее, слегка покрыты пеной.
“Честь вашего я круга...”
Честь вашего я круга,
Друзья, высоко чту,
Но надо знать друг друга,
Игра начистоту!
Пора нам объясниться —
Вам пригожусь ли я?
Не будем же чиниться,
Вот исповедь моя!
. . . . . . . .
И всякого, кто плачет,
Утешить я бы рад —
Но это ведь не значит,
Чтоб был я демократ!
. . . . . . . .
Во всем же прочем, братцы,
На четверть иль на треть,
Быть может, мы сойдемся,
Лишь надо посмотреть!
. . . . . . . .
Чтобы в суде был прав
Лишь тот, чьи руки черны,
Чьи ж белы — виноват,
Нет, нет, слуга покорный!
Нет, я не демократ!
. . . . . . . .
Чтоб вместо твердых правил
В суде на мненья шло?
Чтобы землею правил
Не разум, а число?
. . . . . . . .
Чтоб каждой пьяной роже
Я стал считаться брат?
Нет, нет, избави боже!
Нет, я не демократ!
. . . . . . . .
Барон остзейский ближе,
Чем русский казнокрад.
. . . . . . . .
Vox populi — vox Dei![37]
Зипун — гражданства знак.
Да сгинут все злодеи,
Что носят черный фрак!
. . . . . . . .
Не филантроп я тоже
. . . . . . . .
И каждый гражданин
Имел чтоб позволенье
Быть на руку нечист?
Нет, нет, мое почтенье!
Нет, я не коммунист!
. . . . . . . .
Чтоб всем в свои карманы
Дал руки запускать?
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: